Петербургский врач 9 (СИ), стр. 50

Он позвал меня минут через сорок. Аня сидела там же, где я ее оставил, спокойная, строгая, с прямой спиной. Лист перед отцом Феодором был исписан до половины, и он положил на него чистый.

— Останьтесь, Анна Николаевна, — сказал он.

Он спросил меня, кто я. Врач Красного Креста, ординатор харбинского сводного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением. Сейчас пока не работаю.

— Расскажите о болезни. Как есть.

Я рассказал по своему листу. Рана, гнойник, жар, бред. Когда пришла в себя, как быстро возвращалась память, что помнила, чего не помнила. Он спрашивал коротко и по делу, в числах, и дважды переспросил. Один раз про то, сколько дней прошло от бреда до венчания.

— Несколько. Точное число есть в истории болезни. И в свидетельстве главного врача госпиталя, что больная в ясном сознании. Оно подписано в день венчания.

— По вашей просьбе.

— Сазонов подписывает то, что осмотрел сам, и ничего сверх. Он тридцать лет служит, и просить его о лишнем бесполезно.

Отец Феодор поднял на меня глаза. Прежнего взгляда, полного неприязни, в них уже не было. Было другое. Я бы сказал, любопытство.

— Средство неизвестного состава вы больной вводили?

— Вводил. Под кожу. Своего изготовления. Об этом есть мои же записи, я их не прятал.

— Вы понимаете, как это выглядит в деле?

— Понимаю. Выглядит так, что больная жива.

— Вадим, — сказала Аня.

— Что?

— Ничего. Отвечай на вопросы.

Отец Феодор перевел взгляд с нее на меня, обратно на нее.

— Больная просила венчания сама, или вы ее спросили?

— Сама. Я и не думал.

— Он думал, — сказала Аня. — Он только не решался.

— Аня.

— Я говорю, как было. Он лечил. О чем он думал, я видела по лицу. Спросила первой я.

Отец Феодор отложил перо.

— Я вас понял, — сказал он. И помолчал. — Вы понимаете, что я приехал сюда, уже составив мнение? По бумагам оно складывается само. Девица семнадцати лет, только что в бреду, венчана в палате с врачом, от которого зависела. Дальше в этих бумагах написано слово «влияние». Я ехал смотреть на влияние.

Мы молчали.

— Я ошибался, — продолжал он. — Это я и напишу. Я видел женщину, которая думает и говорит свободно. Даже очень… Мужа своего она явно не боится. У вас… как это сейчас называют, современная семья. Своего отношения к этому явлению я сейчас излагать не буду в силу очевидных причин.

— Спасибо, — сказала Аня.

Наверное, поблагодарила именно за то, что не стал говорить о том, что он думает о семьях, в которых женщине дозволяется вот так спорить с мужем. Кстати, не затеяла ли Аня это специально? В очередной раз пришла мысль, что я ее недооцениваю.

— Не благодарите. И если сказать обо всем в целом — решаю не я. Мое дело опросить, изложить и подать. Что будет с этим листом дальше, знает консистория, а над консисторией есть еще инстанции. Но я скажу вам то, чего говорить не обязан, потому что вы должны это знать сегодня, а не через месяц от поверенного.

Он закрутил чернильницу и убрал листы в портфель.

— В деле имеется заключение двух экспертов. Врачей. Эксперты находят, что в день венчания Анна Николаевна по состоянию здоровья и недостаточности жизненного опыта не могла до конца сознавать происходящего и понимать значение своих действий.

— По каким документам? — спросил я.

— По госпитальным. Копии листов, история болезни. Задействованы силы, против которых мой лист в деле стоит немного.

Он встал. Аня встала тоже.

— Отец Феодор. Вы сами что напишете?

— Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

— Что все это значит, Вадим? — тихо сказала она.

— То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

— Значит, теперь я сумасшедшая.

— Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

— Кто эти эксперты?

— Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

— Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

— Он самый.

— Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

— Я сам напишу.

— Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.

* * *

Глава 20

Беседин на этот раз сидел без газеты. Пальто он снял и повесил на крючок у окна, из чего я заключил, что разговор будет длинный. Днем в кофейной было люднее: заняты четыре столика, у буфета пересчитывали сдачу.

— Поздравляю, доктор, — сказал он, вставая. — С обеими наградами.

— Спасибо.

Принесли кофе.

— Алексей Сергеевич, сегодня утром у нас был священник. От консистории. Опрашивал Аню и меня о венчании. По распоряжению Синода.

— Ключарев, Знаменской церкви.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — сказал Беседин. — И про двух врачей, которые нашли у вашей супруги недостаточность жизненного опыта, тоже знаю. Не смотрите так, это моя работа. Вы пришли рассказать мне о плохих новостях, а у меня для вас хорошие. Редкий случай, между прочим. Обычно наоборот, хехе.

Он отпил кофе, почему-то поморщился и отставил чашку.

— Дело о вашем браке лежит у Победоносцева. Лично. Не в консистории, не у столоначальника, а у обер-прокурора Синода на столе. С Победоносцевым говорили. Не я, разумеется. Говорили люди, которых он слушает. Ага, есть и такие! И он пообещал, что брак незаконным не признает.

— Да⁈

— Именно. Он человек очень своеобразный. Вцепился мертвой хваткой в свои убеждения, а заодно и в страну, и не отпускает ни того, ни другого. Времена меняются. Такие, как он, этого не видят, и от этого хуже всем. Судьбы людей ему почти безразличны, он за веру и за государство. А что государство состоит из людей, для него слишком сложно. — Беседин махнул рукой. — Впрочем, это к вам отношения не имеет. Слово он дал, а слово свое он держит. Это в нем есть.

— Значит, все закончилось?

— Скорее всего. Если только граф не вытащит из рукава что-то совсем уж страшное. Такое, что впечатлит Победоносцева и заставит его встать в принципиальную позицию. Но что он может сделать, я не представляю.

— Спасибо огромное. Просто гора с плеч. Признаться, готовился к долгой битве.

— Не за что. Теперь о Мельгунове, — сказал Беседин. — Он тип, который ничего не боится и очень хочет денег. Ни морали, ни убеждений, ничего. Одна корысть, зато чистая, как медицинский спирт. Он может работать на две враждующие стороны разом, если платят с обеих. Талант, черт побери!

— Мне про него говорили примерно то же самое.

— Помимо всего прочего, он, как выяснилось, предлагал какие-то услуги Гапону. Еще до января. У них не сошлось, насколько нам известно, но почему не сошлось и о чем они торговались, мы не знаем. Пока не знаем.

Батюшки, везде поспел господин Мельгунов.

— И что ему было от него нужно?

— Понятия не имею. Там были деньги, а где деньги, там Мельгунов. Видимо, так.

Беседин посмотрел в окно.

— Он и граф еще что-нибудь наверняка попытаются придумать. Против брака или просто чтобы попортить вам жизнь. Люди такого склада не останавливаются оттого, что проиграли. Но что — я не представляю. По главным фронтам мы отбились.

— Мелочи тоже могут кровь попортить.

— Да, — согласился он. — Но основное, скорее всего — все. Законных козырей у графа, думаю, не осталось.