Петербургский врач 9 (СИ), стр. 32

— Алексей Петрович Корнеев. Он занимается частными розысками.

— Мельгуновым? — спросила княгиня.

Корнеев, за месяц знакомства ни разу не изменившийся в лице, посмотрел на нее с интересом. С настоящим.

— В том числе.

— Прекрасно. Значит, с вами мне особенно интересно познакомиться.

На диван у стены она не села, хотя Ольхин уже двинулся было его предложить. Княгиня отодвинула стул между Шергиным и Корнеевым и села к бумагам. Семён поставил перед ней чай.

— Продолжайте, господа. Где вы остановились?

Поверенные помолчали. Шергин надел пенсне, снял его и заговорил, глядя в свои выписки, первые минуты так, будто читает вслух в присутствии начальства. Потом до него дошло, что церемоний ей не нужно, и через пять минут разговор снова стал разговором. Княгиня слушала не перебивая и раза два спросила по существу: кто судья и как записано в приговоре про возраст. Шергин показал. Она прочла и вернула.

— Я знаю Николая Батурина тридцать лет, — сказала она. — Знала его, когда он еще не был таким. Так вот, господа, вы обсуждаете не то. Вы обсуждаете срок. Ему не нужен срок. Николай Батурин хочет вернуть ее.

— Для этого посадил на восемь месяцев? — спросил я.

— Именно для этого. — Она повернулась ко мне. — Вы думаете, он рассчитывает, что Анна отсидит в монастыре восемь месяцев? Он рассчитывает на две недели. На три. Ну, на месяц. Что она посидит в келье, посмотрит на стены, поест щей и сломается. Он знает свою дочь такой, какой она была в тринадцать лет, и в тринадцать это, может быть, и сработало бы.

— И что тогда? — спросил Лыков.

— Тогда к ней приедут. Не он, он не поедет. Приедет человек и предложит свободу. В обмен на возвращение домой и отказ от мужа. Все очень просто. Он не палач, господа, он хозяин: он не ломает то, что хочет вернуть. Он запирает и ждет.

Никто не ответил. Я думал о том, что Аня в тринадцать лет и Аня после Читы два разных человека и что отец видел только первую. От этой мысли стало легче. Ненамного.

— Хороших предложений у нас нет, ваше сиятельство, — сказал Ольхин.

— Я вижу. Тогда что есть?

— Остается отзыв, — сказал Шергин. Он начал загибать пальцы.

— Возраст: семнадцать лет, правила о несовершеннолетних, которые судья в какой-то мере обошел. Чрезмерность: восемь месяцев, наивысший срок, за брак, который церковь совершила и признала. Харбин: болезнь, война, десять тысяч верст, врачи, священник, все письменно. И спорность самого запрета: записка годичной давности, черновик, где запрещены сношения, а не брак. Все это я скажу съезду, и срок собьют, я почти уверен. Но для полного разворота дела, чтобы не срок, а оправдание, мне не хватает одного обстоятельства.

— Какого? — спросила княгиня.

— Доказательства того, что перед браком родительское согласие хотя бы попытались испросить. Статья говорит: без испрошения. Если испрашивали, состав рассыпается.

— Телеграф? — сказал Корнеев. — Из Харбина в Петербург телеграмма идет сутки.

— Если существовала телеграмма, — сказал Шергин, — это меняет все. Запрос отцу. Любой. Даже без ответа. Квитанция харбинской конторы, и я иду в съезд другим человеком.

Все посмотрели на меня.

— Не существовала, — сказал я. — Мы не спрашивали. Не о чем было спрашивать, ответ мы знали.

И разговор уперся в стену. Шергин перебирал выписки. Ольхин глядел в стол. Лыков потянулся за папиросой и не взял. Княгиня сидела прямо и молчала.

Дверь открылась. Семён вошел, но не с подносом и не с кондитерской. Руки у него были пустые. Он остановился у порога и стоял. Несколько секунд на него никто не смотрел: слуга у двери, ждет распоряжений.

— Вадим Александрович.

— Да?

— Я знаю, как Анну Николаевну вытащить на свободу.

Стало тихо. Все повернулись к Семёну.

* * *

Глава 13

— Как? — спросил я.

Семён переступил с ноги на ногу. Мялся. Пять уважаемых человек за столом, среди них княгиня, и все во все глаза уставились на него.

— Вот если бы вы, Вадим Александрович, дали мне указание. Тогда, в госпитале. Телеграмму папеньке Анны Николаевны отправить, насчет согласия на венчание. А я бы указание не выполнил. Деньги на телеграф взял, а сам пропил. Тогда бы все по-другому вышло.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня как-то странно.

— Вы вспомните. Вы ведь давали мне такое указание.

За столом никто не шевельнулся. Я смотрел на Семёна и соображал, как это подать пятерым людям. Соображал, видимо, дольше, чем нужно.

— Ну, — сказал я. — Что-то такое, кажется, было.

Шергин снял пенсне и развел руками.

— Вадим Александрович, простите. Так было указание или не было? Я поверенный, мне надо знать, что говорить съезду.

— Я все поняла, — сказала княгиня, почти перебив его.

Шергин закрыл рот.

— Все хорошо, господа. Давайте говорить прямо. Ложь во спасение не ложь. Вы не в институте благородных девиц.

Пауза. Лыков посмотрел на нее с восхищением. Ольхин опустил глаза.

— Я там училась, — добавила княгиня. — Скучнейшее место.

Корнеев, кажется, впервые за месяц улыбнулся.

— Семён, — продолжала она. — Говорите все как есть. Ничего не стесняйтесь и не прячьте за словами. Прямо.

— Да, Семён, — сказал Лыков. — Прямо. Называя все, как есть.

— Говори, — сказал я. — Тут все свои.

— Садитесь за стол, — велела княгиня. — Поздравляю вас. Вы теперь один из заговорщиков.

Семён посмотрел на меня. Я кивнул. Он подошел и осторожно сел на край стула, между княгиней и Корнеевым. Лицо у него было спокойное, но руки он не знал куда деть и в конце концов положил на колени.

— Налейте кто-нибудь Семёну чаю, пожалуйста, — сказала княгиня.

Лыков поднялся первым. Взял чашку, налил, поставил перед Семёном. Тут в передней звякнул звонок, и Ольхин, сидевший ближе к двери, вышел и вернулся с картонной коробкой, перевязанной бечевкой: мальчишка от швейцара принес из кондитерской. Лыков разрезал бечевку ножом для бумаг, раскрыл коробку и подвинул к Семёну.

— Ешь. И не стесняйся.

Семён к коробке не притронулся, а стакан взял, отпил и поставил. Потом заговорил, глядя на меня, потому что на княгиню смотреть не решался.

— Раз Анну Николаевну надо спасать, я так думаю. Я могу показать, что вы мне в тот день велели идти на телеграф и дать телеграмму графу. Что просите согласия на брак с дочерью. Дали денег. А я телеграмму не отправил, а деньги пропил, а вам сказал, что отправил. Вы и поверили. Тогда получится, что Анна Николаевна замуж вышла без ведома отца не по своей вине и не по вашей. Вы спрашивали. Просто до графа не дошло.

Он сказал это в один прием, не сбиваясь. Обдумывал, надо полагать, с той минуты, как Шергин заговорил про телеграф.

Семён при мне не выпил ни рюмки. Это было его условие при найме. Да и раньше, такое впечатление, он не пил. Теперь он собирался присягнуть, что пропил хозяйские деньги. Придумал сам и придумал точно: в растрату слуги поверить несложно.

— Хорошая мысль, — сказал Лыков. — В принципе.

— Да, — кивнул Шергин и надел пенсне. — Но теперь по существу. Семён, вас будут допрашивать под присягой. Ложное показание под присягой это статья, и не мировая, а Уложения. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Вас будут сбивать. Стахеев умеет спрашивать так, что человек путается на третьем вопросе. Какого числа, в каком часу, где стояли, кто еще слышал, сколько денег дали, какими бумажками.

— Пусть сбивают. Я ни в чем не сознаюсь, и доказать никто ничего не сможет. Телеграммы нет, так ее и не должно быть, я же ее не отправлял. А если что, скажу, что не помню. С меня какой спрос. Я человек простой, в университетах не обученный. У меня голова не под запоминание устроена.

Лыков хмыкнул.

— Проверим, — сказал он и повернулся к Семёну всем корпусом. — Какими деньгами доктор дал вам на телеграмму?