Петербургский врач 9 (СИ), стр. 33

— Бумажкой. Трехрублевой.

— Где вы ее пропили?

— В трактире у вокзала. Названия не помню, там их три рядом.

— С кем?

— Один. Компании не люблю.

— А доктору что сказали?

— Что отправил. Он спросил, отправил ли, я сказал: так точно, отправил. Он был занят, у него в тот день больная на руках была, ему не до квитанций.

— Квитанцию он у вас спрашивал?

— Не спрашивал. А спросил бы, я бы сказал, что потерял, или что потом отдам, а он бы и не вспомнил дальше, потому что дел много.

Лыков помолчал.

— Годится, — сказал он Шергину. — Главное, не украшайте, Семён. Чем короче, тем лучше.

— Есть еще одна беда, — сказал Ольхин. — Вы, Семён, по вашему собственному показанию, присвоили деньги, которые вам доверил хозяин. Это статья сто семьдесят седьмая Устава о наказаниях. Растрата вверенного имущества до трехсот рублей. Тюрьма от трех месяцев до года.

— Я претензий к Семёну не имею, — сказал я. — И заявлю это где угодно.

— Это не частное обвинение, Вадим Александрович. От вас тут зависит не все. Но если Семён покажет, что деньги возместил или готов возместить, наказание могут снизить до ареста. Не свыше трех месяцев.

— Не будет там трех месяцев, — сказал Шергин. — Сколько денег вы, Семён, по вашим словам, пропили?

Семён подумал.

— Сколько телеграмма до Петербурга стоит?

— Рубля два. Три, если длинная, — сказал я.

— Три рубля, — согласился Семён.

— Три рубля. — Шергин посмотрел на Ольхина. — За три рубля ни один мировой судья тюрьмы не даст, а если из принципа заупрямится, то несколько суток ареста. И то вряд ли. В самом худшем случае. Хотя в нашем государстве сейчас ни от чего зарекаться нельзя. Спроси меня несколько дней назад, может ли Батурин устроить то, что он устроил, я бы ни за что не поверил.

— Несколько суток мне ничего, — сказал Семён. — Высплюсь разве что. И не такое видел.

Я смотрел на него и понимал, что благодарить надо, а как, не знаю. За такое не благодарят через стол при посторонних.

— Семён. Спасибо тебе.

— Пустяки, Вадим Александрович.

Он сказал это и взял из коробки пирожное. Осмелился. Княгиня ободряюще улыбнулась ему.

Лыков повернулся к окну, где было уже темно. Столовая на восток, солнце в ней бывает утром, а сейчас Семён зажег лампу над столом, и в стекле отражались мы все.

— Одного Семёна может быть мало, — сказал Лыков. — Слуга обвиняемой, показывающий в пользу хозяйки. Съезд его выслушает и запишет, но веса тут не так много, и Стахеев на этом сыграет первым делом. Вот если бы к нему второго свидетеля. Постороннего. С должностью, желательно приличной.

— Есть такой, — сказал я.

Шергин поднял голову от выписок.

— Ракитин. Андрей Платонович. Подполковник Отдельного корпуса жандармов, служит в Харбине, при управлении дороги. Был в госпитале в тот день, с утра до венчания, и на венчании тоже, держал венец. Я дам ему телеграмму. Подробную. Денег не пожалею. Прямо в телеграмме ничего писать нельзя, но я объясню намеками, и он поймет.

— Думаете? — спросил Ольхин.

— Он понимал вещи потруднее. И свадьба без него бы не случилась.

— Он даст ответную, — сказал Лыков. — Что да, слышал. Это мысль. Только потом его, вероятно, придется допросить формально, по поручению съезда, на месте. Через тамошнюю судебную власть. Для жандармского подполковника это не затруднение, скорее развлечение.

— Жандармский подполковник в свидетелях защиты, — сказал Корнеев. — У мирового съезда. Стахееву это не понравится. Ему придется либо доказывать, что подполковник врет, либо промолчать.

— Вот и посмотрим, что он выберет, — сказал Лыков.

Семён встал.

— Я сбегаю. Сейчас, на телеграф. Пишите, Вадим Александрович.

— Нет, — сказала княгиня. — Не вы. Вы лицо заинтересованное. Свидетель, который сам бегает на телеграф просить второго свидетеля, это не свидетель, это помощник поверенного. Сядьте. Лучше сходите вниз, к моей карете, и позовите Ивана.

Семён вышел. Шергин тем временем взял чистый лист и стал что-то писать, потом зачеркнул.

— Не так, — сказал он. — Никаких «подтвердите» и «покажите». Телеграмма пойдет через две конторы и десять рук. Писать надо намеками. Тонко, но чтоб он понял.

Через несколько минут Семён вернулся с лакеем.

— Иван, — сказала она. — Поедешь на телеграф. На главный, на Почтамтскую, чтобы без задержек. Отправишь телеграмму и вернешься.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Составляли телеграмму всем собранием. Адрес: Харбин, жандармское полицейское управление, подполковнику Ракитину. Дальше о том, что дело моей жены рассматривается у мирового по заявлению ее отца, что она вышла замуж без согласия родителей, и что она в монастыре на восемь месяцев, и для суда важно поручение, данное мною Семёну Луткову в его, Ракитина, присутствии, касательно телеграфного запроса ее отцу насчет разрешения на брак. Что поручение, к сожалению, исполнено не было. И что для съезда важно услышать от него, помнит ли он это, и сможет ли подтвердить. Каждое слово стоило денег. Вышло слов много. Шергин перечел, подумал и не стал сокращать.

— Он поймет, — сказал я. — Ему хватит. Он очень умный человек.

Пока писали, я думал о другом. О том, что кроме Ракитина в Харбине есть еще один человек, который знает нас с Аней.

— Есть еще одна возможность, — сказал я. — Знакомая. Журналистка. Ольга Стрелецкая, корреспондент московского «Русского слова». Мы ехали в Харбин одним поездом, она сейчас там, при госпитале. Аню она знает, и хорошо. Стрелецкая человек с железным характером и со связями в редакциях. Может посоветовать, кого попросить. Я думаю, не сразу о статье, а для начала просто аккуратно пригрозить, что дело может оказаться на виду. Сразу статья суду не понравится, а мы намекнем, что не хотим лишней крови, но возможности, если что, имеются.

— Газета штука такая, — сказал Ольхин. — Суд одновременно и испугается, и обидится. Поймет, что на него давят.

— Вот и я говорю, что надо сначала осторожно. У меня и здесь есть знакомство, в «Петербургском листке», с редактором. Но «Листок» газета бульварная, и подавать эту историю там очень не хочется. Барышня, доктор, побег, монастырь. Развязанный стиль, дурацкие картинки.

— В этом вы правы, — сказала княгиня. — Там Анна Николаевна будет выглядеть не лучшим образом. Иначе они писать не умеют.

— Стрелецкая в этих делах лучше разбирается, — сказал я. — Поэтому пусть подскажет.

Вторую телеграмму составили быстрее, потому что в ней можно было не прятаться. «Анна осуждена мировым судьей по жалобе отца за незаконный брак, восемь месяцев монастыря, я был под стражей, теперь свободен, дело обжаловано. Прошу помощи со стороны газет. Дмитриев».

Иван взял оба листа, сложил, спрятал в карман ливреи и вышел. Семён закрыл за ним и вернулся к столу, но садиться больше не стал, а встал за стулом княгини, как стоял бы за стулом хозяйки. Она этого не заметила. Или заметила и сочла, что если Семёну так удобнее, то пусть стоит.

Она подождала, пока за лакеем закроется дверь, и повернулась к Шергину.

— Теперь о другом. Я хочу дать поручительство за Анну. Судья не выпустил ее до съезда потому, что поручителей не было. Теперь есть. Скажите мне, господа, это правильная мысль? Я не хочу навредить ей от усердия.

Шергин и Ольхин переглянулись, и на этот раз оба ответили без паузы.

— Очень правильная, ваше сиятельство, — сказал Шергин. — Более чем. Я просил судью об оставлении на свободе до съезда и получил отказ за отсутствием поручителей. С вашим поручительством я подам прошение снова. Судья может отказать и теперь, но это будет уже другой отказ. И съезд его увидит.

— А кроме того, — сказал Ольхин, — поручительство такого лица само по себе говорит съезду кое-что о деле.

— Тогда пишите.

— Одно слово, ваше сиятельство, — сказал Шергин. — Поручительство личное. Вы ручаетесь за то, что Анна Николаевна явится в съезд по вызову и не уклонится от наказания, если приговор устоит. Имуществом не отвечаете, только именем. Но имя в таких бумагах весит больше денег.