Ешь, истребляй, люби (ЛП), стр. 21

Одну ужасную секунду мне кажется, что они всё равно нападут.

Затем медленно расступаются.

Джона стискивает зубы и проходит мимо них. Мимо меня. Его рука один раз дёргается, словно каждый инстинкт в теле кричит, чтобы он ко мне потянулся.

Но вместо этого пальцы сжимаются в кулак, и вот его уже нет.

За ним хлопает дверь, а наступившая тишина вонзает последний кинжал мне в грудь.



Несколько долгих секунд никто не двигается. Мой телевизор тихо потрескивает, из-за треснувшего экрана поднимается тонкая струйка дыма. После выброса магии в воздухе до сих пор пахнет озоном.

Я всё ещё стою там, откуда нанесла удар. Грудь тяжело вздымается, ладони покалывает, каждый нерв в теле пылает — истёртый и опустошённый.

— Что ж, — наконец произносит Лео, с умеренным интересом разглядывая уничтоженный телевизор, — ситуация накалилась.

— Маяри. — Голос матери рассекает комнату. — Объяснись.

Во рту металлический привкус. Я сглатываю.

— Объясню, — отвечаю я, заставляя голос звучать ровно. — Но тебе это не понравится.

Прежде чем мать успевает ответить, вперёд выходит отец. Его взгляд скользит мимо меня, охватывая остальную квартиру. Карты, приклеенные к паркету. Меловые руны, паутиной расползающиеся по полу. Миски с порошками, расставленные с навязчивой точностью. Красные круги и чёрные кресты. Усиленные железом линии соли. Схема квартала вокруг столовой с отмеченной плотностью гражданских в разное время ночи и тремя тщательно прочерченными синими маршрутами эвакуации.

Выражение его лица меняется.

— Алунсина, — тихо говорит он. — Посмотри.

Мать прослеживает его взгляд. Несколько секунд просто изучает комнату. Потом смотрит на меня. Во взгляде мелькает расчёт.

— Мы обсудим это позже, — говорит отец тоном, не допускающим возражений, и берёт мать за руку.

Полсекунды она сопротивляется. Потом позволяет увести себя.

Дверь снова закрывается — на этот раз мягче.

Я делаю долгий, медленный, болезненный выдох.

Братья остаются. Все четверо заходят в гостиную; теперь их внимание переключается с меня на импровизированное поле боя, которое я устроила на полу.

Габриэль приседает возле самой большой карты; кончики пальцев зависают над сеткой кварталов.

— Ты отметила плотность гражданских.

Рафаэль поднимает одну из мисок и подносит к носу.

— Соль. Железо. Яичная скорлупа.

— И что-то, пахнущее бабушкиным шкафчиком со специями образца 1948 года, — добавляет Лео, морща нос.

Андрес носком ботинка трогает один из меловых символов.

— Ты к чему-то готовилась.

— Мы оба готовились, — отвечаю я, защищая своего демона. Моего бедного, опустошённого демона, жену которого убила моя мать. — Мы собирались уничтожить Бельведера.

Все четверо одновременно поднимают головы, и в комнате словно становится холоднее.

— Он придёт сегодня. В ночь Хэллоуина, — продолжаю я, указывая на карту под ногами. — В ту столовую.

Рафаэль медленно выпрямляется.

— Откуда ты знаешь?

— Один из его лейтенантов сообщил мне перед тем, как я его убила. А Джона десятилетиями отслеживал рисунок гнили в этом районе.

При звуке имени Габриэль стискивает челюсть.

— Маяри, — осторожно начинает он, словно боится наступить на мину. — Ты не способна рассуждать здраво.

— Никогда в жизни я не мыслила яснее, — огрызаюсь я. — И вы меня выслушаете. Сядьте.

Разумеется, они не садятся, поэтому я продолжаю:

— Вы все знаете, как работает наша магия. Демон ощущается как демон. Мы чувствуем его след, а с детства нас учат, что этот след означает.

Скверна, — говорил отец.

— Опасность, — произношу я теперь. — Нечто, что должно умереть.

Никто не спорит.

— Но наша магия никогда ничего подобного нам не сообщала. Она говорит только, что перед нами демон. Всё остальное — результат воспитания.

Выражение лица Рафаэля меняется.

Я касаюсь грудины.

— Мой дар чувствует нечто большее.

Комната замирает.

— Я не улавливаю мысли. Не читаю разум или души и не определяю, хороший передо мной демон или злой. Я чувствую тот же демонический след, что и вы. Но под ним есть другой рисунок. Намерение. Я ощущаю, когда эта энергия направлена на причинение вреда.

Габриэль опускает взгляд.

— А иногда, — продолжаю я, наблюдая за ним, — ты тоже чувствуешь нечто другое.

Его челюсть напрягается, но отрицать он не пытается.

— Тот шум. Сдвиг, о котором ты мне рассказывал. Думаю, у нас одинаковый дар.

Он резко вскидывает голову.

— Нет.

— Ты сам это сказал.

— Я сказал, что иногда поток ощущается иначе.

— У меня тоже.

— Это не значит, что у нас один дар.

— Что ж, — уступаю я, — по крайней мере, это значит, что нам следует разобраться.

Между нами растягивается тишина.

Первым её нарушает Рафаэль:

— Отличие ещё не означает добро.

— Нет, — соглашаюсь я. — Не означает. Мой дар не говорит мне: добро. Он сообщает о намерении. А намерения Джоны отличаются от намерений Бельведера.

Лео фыркает.

— И всё это основано на ощущении?

— На моей магии. На той самой магии, которой мы всю жизнь доверяли, когда она сообщала, что перед нами демон. Помните светловолосого демона, которого я убила? — продолжаю я. — Рядом с ним моя магия становилась острой. Демонический след был на месте, а под ним — намерение причинить мне вред. Ни шума, ни колебаний. Всё совпадало. — Я делаю вдох. — Джона ощущается иначе.

Андрес не сводит с меня глаз.

— Потому что ты с ним спишь.

— Я почувствовала это ещё до того, как начала с ним спать. Почувствовала, когда пыталась его убить.

Снова тишина.

— И дело не только в Джоне, — продолжаю я. — Демоны питаются по-разному. Нас учили, что питание означает поглощение души, но так происходит не всегда.

Лицо Лео каменеет.

— Какого хрена это значит?

— У души есть ядро: личность, память, воля. Всё, что делает человека самим собой. Полное поглощение уничтожает ядро. Но Джона его не трогает. Он питается внешними слоями.

— Внешними слоями, — повторяет Рафаэль.

— Тем, что скапливается вокруг. Гнилью. Жестокостью. Яростью. Джона питается тем, что отравляет человека, а самого человека оставляет невредимым.

Андрес смотрит на меня так, словно я предложила завести демона в качестве питомца. Хотя с Батибат я, кажется, именно так и поступила. Или это она завела меня?

— Это безумие, — говорит он.

— Я видела всё своими глазами.

Наконец подаёт голос Габриэль:

— Ты хочешь сказать, что демон, с которым ты трахаешься, не поглощает души.

— Я говорю, что он не поглощает ядро. Я видела, как он питался мужчиной, который ушёл от него живым, в сознании и более спокойным, чем прежде.

— Более спокойным, — скептически повторяет Рафаэль.

— Он был на грани срыва и вёл себя агрессивно. Именно поэтому Джона его выбрал. Он сначала наводит справки, а не охотится без разбора.

Их взгляды снова обращаются к картам. Укреплённым зонам сдерживания. Маршрутам эвакуации. Каждой детали, которую мы с Джоной планировали часами.

— Как минимум, — медленно произносит Габриэль, — он что-то замышляет.

— Да, собирается защитить свою столовую. Светловолосый демон подтвердил, что Бельведер нацелился на неё, — продолжаю я. — Сегодня. В Хэллоуин.

— И ты поверила демону? — спрашивает Лео.

— Я поверила своей магии. — Я смотрю на Габриэля. — Поверила своему дару.

— Ты просишь нас признать, что нельзя убивать автоматически, — говорит Рафаэль.

— Да.

— Нас воспитывали иначе, — напоминает Андрес.

— Я знаю. — Голос невольно дрожит. — Но что, если мы ошибались?

Они смотрят на меня так, словно я предложила разобрать фундамент дома, в котором мы выросли.

— Ты считаешь, что мама убила хорошего демона, — тихо говорит Лео.