Ешь, истребляй, люби (ЛП), стр. 20

Я трачу полсекунды — всего пол! — чтобы полюбоваться самым несправедливо прекрасным полудемоном на свете: растрёпанным, моим и голым в моей постели. На голове — взрыв хаотичных кудрей, губы мягки после сна. Момент исключительно неподходящий.

— Маяри! Впусти нас! — Это Рафаэль. Дерьмо. Они явились полным составом.

— Э-э…

Я вылетаю из кровати и немедленно спотыкаюсь об одеяло.

— Кажется, за дверью вся моя семья.

Джона замирает. Глаза на пол-удара сердца вспыхивают серебром, а потом он со сверхъестественной быстротой вскакивает с кровати.

— Какого хрена, Маяри? — шипит он, лихорадочно разыскивая одежду. — Я знакомлюсь с твоей семьёй? Я даже не знаю, кто входит в твою семью!

Я натягиваю первую попавшуюся толстовку.

— У нас как-то не нашлось времени, — огрызаюсь я, — между «планированием битвы», «рассказами о худших поступках в жизни» и «сидением на твоём члене, пока ты спрашивал о моих увлечениях». А я ничего не знаю о твоей семье!

— Ладно, хорошо, — парирует он, хватая джинсы, а потом расширяет глаза, обнаружив, что они окончательно уничтожены легко опознаваемыми пятнами. — Оба моих родителя умерли, братьев и сестёр нет. Жена погибла сорок лет назад, детей у нас не было. Столовая — моя семья, а Бетти мне как бабушка, хотя я почти на двадцать лет старше неё. Теперь ты.

Я бросаю ему спортивные штаны, украденные из его комода.

— Ну… — Я выпрямляюсь и прочищаю горло. — Ладно. В общем… маленькая деталь.

Джона склоняет голову.

— Моя семья — королевская династия истребителей?

Он замирает, просунув одну ногу в штанину.

— Мы управляем Манхэттеном, — торопливо продолжаю я. — А мои родители — сильнейшие истребители Нью-Йорка? И четверо моих старших братьев… следующие по силе? Во всём Нью-Йорке.

Джона медленно поворачивает ко мне голову; брови подняты до комичной высоты.

— У тебя, — отчётливо произносит он, — четверо. Старших. Братьев.

Дверь сотрясается так сильно, что дрожат стены.

— Ага, — шепчу я.

К его чести, он не пытается немедленно выпрыгнуть в окно. Спокойно натягивает футболку, обувается и спрашивает:

— Из этой квартиры есть другой выход, не через сильнейших королевских охотников на таких, как я, четверо из которых — твои старшие братья?

— Нет! — рычу я, запрыгивая в ботинки. — Ты мой! Они должны с тобой познакомиться!

— Маяри, — ровно говорит он, — позволь напомнить, как прошла наша первая встреча.

Я вскидываю руки.

— Это другое!

— Чем?

— Я ошибалась! — кричу я.

— Маяри! — зовёт из коридора отец. — Мы принесли еду!

Я подхожу к Джоне, обхватываю его лицо ладонями и яростно шепчу:

— С чего-то нужно начинать. Демоны способны выбирать, творить добро или причинять вред, а мой дар чувствует разницу в их намерениях. Я им расскажу. Сегодня.

Он медленно кивает, уже незаметно придвигаясь к окну.

— Это замечательно. Я тебя поддерживаю. Всем сердцем. Просто предпочёл бы поддерживать тебя… не отсюда.

— Ой, — раздаётся за дверью голос Габриэля. — Я забыл, что у меня есть запасной ключ.

Мы встречаемся взглядами.

— Дерьмо, — выдыхаем одновременно.

Дверь распахивается.

И квартира действительно превращается в зону боевых действий.

Глава 16

— Мы пришли отпраздновать твоё первое убийство за десять… — Голос Габриэля обрывается на полуслове.

Воздух меняется.

Перемену невозможно не заметить — так всегда бывает, когда вспыхивает магия Магдангалов. Пространство в прихожей сжимается и уплотняется, наполняясь электрическим зарядом, как за миг до удара молнии. Защитные чары под потолком пульсируют, пробуждаясь в ответ на магию братьев, и каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

Джона замирает рядом.

— Ребята, — начинаю я, подняв руки и раскрыв ладони в универсальном жесте успокойтесь, мать вашу.

Братья приходят в движение первыми: инстинктивно, отработанным движением расходятся веером, как уже миллион раз делали в переулках и на крышах, защищая свою королеву и своего короля.

— Маяри, — невозмутимо произносит Рафаэль, словно мы обсуждаем список покупок. — Почему в твоей квартире демон?

Джона неловко машет рукой.

— Здравствуйте.

Все его игнорируют.

— И где твои штаны? — беспечно добавляет Лео.

Я опускаю взгляд. Наверное, забыла.

— Мне нужно кое-что объяснить, прежде чем вы все окончательно сорвётесь, ладно?

Лицо Андреса каменеет.

— Всё и так предельно ясно. Ты трахаешься с существом, которое ты всю жизнь училась убивать.

Будто по лицу ударили.

Я с отчаянием смотрю на Габриэля.

— Вспомни наш разговор на кухне, — прошу я. — О нашей магии. О том, что иногда она ощущается иначе. Вот доказательство. Это…

— Хватит.

Голос матери взрывает комнату. Она выходит вперёд из-за линии моих братьев, и энергия в прихожей мгновенно вытягивается в струнку.

— Это сомнение в самом мерзком своём воплощении, Маяри. Этот демон должен быть уничтожен. Сейчас же.

Я инстинктивно делаю шаг, чтобы заслонить Джону, но останавливаюсь, успев на него взглянуть. Вижу напряжённую защитную позу. Передо мной уже не мягкий, растрёпанный мужчина, который несколько минут назад лежал в моей постели. Теперь он целиком высечен из камня. Холодный. Демонический. Краски уходят с лица. В глазах одно за другим мелькают узнавание, опустошение, ужас, боль, а затем…

Ярость.

— Ты, — произносит Джона.

Негромко, но тяжесть этого слова сотрясает комнату. Он поднимает палец — твёрдо, обвиняюще — и указывает прямо на мою мать.

— Ты та истребительница, которая убила мою жену.

Тишина поглощает нас целиком.

Сердце обрывается так резко, словно я провалилась сквозь пол.

— О нет.

Джона шагает вперёд. Каждый мускул напряжён до предела; всё тело дрожит, как сжатая пружина. Из кончиков пальцев выдвигаются тёмные когти — блестящие и страшные.

— Джона, — шепчу я. — Джона, нет!

Я хватаю его за руку, но это всё равно что пытаться удержать валун, катящийся в противоположную сторону. Он меня даже не чувствует.

Мать приближается.

— Полагаю, — холодно говорит она, — тебе пора с ней встретиться.

— ЭЙ!

Я встаю между ними, раскинув руки.

Джона напирает на мою ладонь; от него исходит жар.

— Я сорок лет мечтал тебя убить.

Сорок. Число взрывается у меня в груди. Скамейка. Десять секунд.

Мать не тратит время на слова. Бросается вперёд.

Я реагирую прежде, чем успеваю подумать. Обе руки взлетают — одна в сторону Джоны, другая к матери, — и моя магия яростной волной чистой силы разрывает пространство комнаты.

Джону отбрасывает назад. Он врезается в стену так сильно, что мой телевизор разлетается дождём стекла. Братья ловят мать в прыжке; их ботинки визжат по паркету, когда они упираются ногами.

— Стойте! — кричу я срывающимся голосом. — Выслушайте меня! У меня есть сведения, которые всё меняют…

Джона уже стоит на ногах.

На меня он не смотрит.

На разбитый телевизор тоже.

Он не видит ничего, кроме моей матери.

— Я ухожу, — говорит он, и боль в его голосе страшнее ярости. — Прощай.

— Джона…

Он не удостаивает меня даже взглядом.

— Единственная причина, по которой я не разрываю тебя на части, — говорит он моей матери, дрожа от напряжения, с которым себя сдерживает, — в том, что за семь дней твоя дочь проявила ко мне больше сочувствия, чем весь ваш вид за восемьдесят семь лет.

Слова потрошат меня. Кажется, грудь разрывают изнутри.

— Я выйду отсюда, — продолжает он теперь со смертоносным спокойствием. — Невредимым. Если ты хоть немного уважаешь свою дочь, то позволишь мне уйти.

Братья сверлят его взглядами. Напряжение между ними вибрирует, как натянутый до предела провод под током.