Кодекс Магических Зверей X (СИ), стр. 30

— Зикариус, можно вопрос? — я замолчал, а когда мужчина поднял на меня глаза, спросил: — Почему до сих пор не отправили в бой сильнейших зверей столицы?

Кринст, так и не притронувшись к еде, тихо произнёс:

— С хозяевами зверей А-класса и выше ситуация всегда была… непростой. Ведь их питомцы принадлежат семьям, а не Империи.

Зикариус наконец зачерпнул ложку, немного подержал её, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а затем отправил еду в рот и, проглотив, сказал:

— Я прекрасно понимаю, почему у вас возник такой вопрос, но лучше не забивайте этим голову, от нас всё равно ничего не зависит. Занимайтесь тем, что у вас получается лучше многих, Эйден. Лечите.

Не найдя, что на это ответить, я молча откусил ломоть хлеба. У очага Свенн громко объяснял очередному стражнику, что добавки не будет и жаловаться бесполезно.

— Целитель Эйден, — раздалось за моим плечом.

Обернувшись, я увидел Терона, прижимавшего к боку баул. Его широкое лицо с кривым носом казалось землисто-серым, а под глазами виднелись опухшие мешки.

— Здравствуйте, — помощник неловко склонил голову, приветствуя Кринста, и посмотрел на меня. — Нас ждут на улице.

— Скоро буду, — ответил я.

Терон кивнул и направился к двери. Я быстро подобрал остатки похлёбки корочкой хлеба и, поднимаясь, почувствовал ноющую боль в спине.

— Берегите себя, — произнёс Кринст.

— И вы.

Оставив пустую миску у котла, я попрощался со Свенном и, выйдя в коридор, направился в комнату, где меня ждали Ларк и звери.

Одна из ступеней отозвалась протяжным скрипом. Освальд замер, так и не опустив стопу на следующую, и осторожно перенёс вес на опорную ногу — дерево под сапогом скрипнуло вновь.

«Надо распорядиться, чтобы её починили», — отметил он и, поднявшись, двинулся по тёмному коридору.

Слева тянулась вереница гравюр в узких чёрных рамах. Проходя мимо третьей, мужчина поправил покосившийся багет, а, дойдя до конца коридора, взялся за холодную бронзовую ручку. За дверью открылся залитый солнцем кабинет.

Освальд вошёл внутрь, аккуратно, чтобы не хлопнула, притворил за собой створку и направился к окну. Наполовину задёрнув тяжёлую портьеру, он бережно провёл ладонью по складке и, отступив на шаг, слегка склонил голову набок, оценивая полученный результат. Комната погрузилась в приятную полутень, оставив в полосе мягкого света один лишь чайный столик.

Удовлетворившись увиденным, Освальд наконец повернулся к ящику, зажатому на столешнице между пузатым медным чайником, стоявшим на войлочной подложке, и резной коробкой, наполненной ложечками, и опустился в глубокое кресло, которое он предварительно пододвинул поближе к столу. Затем аккуратно поддел ногтем полосу пергамента, запечатывавшую ящик, и откинул крышку. Изнутри тут же потянуло ароматом горьковатого дыма и цветов. Мужчина, сам того не заметив, прикрыл глаза и медленно вдохнул.

Почувствовав, что долгожданный миг уединения наконец настал и он может вдоволь насладиться чудесным напитком, Освальд взял деревянную ложечку, зачерпнул порцию заварки и, бережно пересыпав её в широкую чашу, слегка встряхнул.

Чайные листья оказались туго скрученными и покрытыми серебристым пушком — именно такими, как и было обещано в письме. Осторожно прикрыв ящик, мужчина поднялся, подхватил за дужку наполненный водой медный чайник и направился в угол кабинета.

Там, на гладком каменном квадрате, выложенном заподлицо с полом, стояла кованая жаровня на трёх приземистых ножках, с высоким бортиком и широким медным поддоном. Рядом дожидались своего часа щипцы, кочерга, корзинка с сухой растопкой и тяжёлая крышка. Присев на корточки, Освальд разгрёб слежавшуюся золу, бросил горсть лучины, аккуратно уложил сверху колотые дрова и поджёг растопку, а когда по краям дерева побежала рыжая кайма, опустил на борта решётку и установил на неё медный чайник. Пододвинув к жаровне низкий табурет и поправив широкие рукава, уселся.

«Главное — снять воду, когда со дна начнут подниматься мелкие пузырьки, и ни секундой позже., — приподняв крышку, напомнил он себе, вглядываясь в темнеющую воду. — Перекипевшая вода портит южный сбор гораздо сильнее, чем плохое хранение».

Опустив крышку обратно, он положил ладони на колени и с нарастающим нетерпением в груди уставился на бок чайника. Внезапно раздался стук в дверь, и Освальд нахмурился.

«Я ведь ясно сказал, меня не беспокоить!» — мысленно произнёс он.

Мгновение спустя стук повторился, став более настойчивым.

— Войдите, — процедил он, не поворачивая головы.

Дверь аккуратно приоткрылась, и в кабинет вошёл сухопарый мужчина лет пятидесяти, отличавшийся безупречно прямой спиной и вечно поджатыми губами. Приблизившись к углу, он остановился в трёх шагах от жаровни и молча протянул сложенный вчетверо пергамент, скреплённый восковой печатью.

— Хенрик, — Освальд наконец обернулся, раздражённо взглянув на его невозмутимое лицо, — если ты отвлёк меня из-за пустяка, я лишу тебя месячного жалованья.

— Прошу прощения, господин, — помощник и бровью не повёл. — Только что приходил представитель Валленхофов.

— И что ему понадобилось?

— Попросил передать вам это, — мужчина едва заметно подвигал зажатым в пальцах пергаментом. — И трижды подчеркнул, что явиться нужно как можно скорее.

Освальд перевёл взгляд на его руку и обратил внимание на фамильный оттиск на тёмном воске.

— Оставь его на столике у окна, — произнёс он и, выпрямившись, добавил: — И раз уж зашёл — найди мастера для починки лестницы. Одна из ступеней невыносимо скрипит.

— Займусь сегодня же, — ответил Хенрик, после чего пересёк кабинет, бережно положил пергамент на край чайного столика и, аккуратно выровняв его вдоль кромки, направился к выходу.

Помощник уже взялся за бронзовую ручку, но на секунду задержался, покосившись на жаровню в углу.

— Господин Освальд, вода закипает, — негромко сказал он.

— Я вижу.

Как только дверь за Хенриком закрылась, Освальд намотал тряпицу на ладонь, снял с решётки чайник и, перенеся его к окну, опустил на войлочную подложку. Струйка пара над носиком качнулась, истончилась и опала. Проводив её взглядом, мужчина посмотрел на чашу с ровно уложенной заваркой, а затем перевёл взор на принесённое Хенриком письмо.

«Если остынет, придётся кипятить заново», — с тоской подумал он и всё-таки пододвинул к себе послание Валленхофов.

Поддев ногтем и сломав печать, мужчина бережно развернул лист и сразу узнал почерк Гордана.

Так, что тут у нас… Помощник губернатора вернулся с заверенным документом, и Гордан, не став пересказывать содержимое, направил точную копию.

Взгляд Освальда зацепился за выведенные официальным слогом строки: «В случае гибели зверя класса A и выше Империя обязуется в течение одного года предоставить равноценного питомца».

«Разумный срок. За это время можно подобрать достойного питомца, а не сунуть пострадавшему владельцу первого попавшегося».

Следующая строка гласила, что безопасность семей, лишившихся своего зверя, как и полная сохранность их имущества, будут обеспечиваться Империей вплоть до дня передачи нового питомца. Ознакомившись с этим пунктом, Освальд хмыкнул и медленно провёл пальцем по пергаменту.

«Это очень хорошо, ведь в те долгие месяцы, пока семья будет дожидаться обещанной замены, у её соперников непременно появится искушение воспользоваться уязвимостью соседей для сведения давних счётов».

Последнее же условие полностью освобождало каждого, кто встанет на защиту Аурума, от любых взносов в городскую казну на пять лет.

Опустив лист на колено, Освальд уставился в окно.

«Одни только ежегодные отчисления за участок, склады и торговые ряды складываются во внушительную сумму. Если её умножить на пять… Что ж, ради таких марок некоторые семьи устраивают между собой войны, так что губернатор предлагает вполне достойную плату».

Подняв пергамент, Освальд скользнул взглядом к низу листа и заметил под жирной чертой торопливую приписку: «Если вы заинтересовались предложением, как можно быстрее подходите к арке».