Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 87

Я достроил бастион у восточного угла и гордился им.

Я неделю объяснял людям, что оборона держится не тем, что все храбрые, а тем, что есть замкнутый обвод и один проход, который закрывают.

Меня послушали.

Они всё сделали ровно так, как я учил, и теперь я сидел снаружи.

Про заслон Акар сказал мне около полуночи, и сказал он это не сразу.

Сначала я изложил ему план.

План был простой и, честно говоря, плохой: собрать всё, что есть, ночью подняться на площадку по главной тропе и вырезать двенадцать.

Сорок два шага в гору по тропе шириной в два шага. Двенадцать отборных наверху.

Я это считал долго и получил, что нас положат человек тридцать, и что мы, может быть, дойдём.

Я ему это изложил, потому что больше мне изложить было нечего.

Он выслушал. Потом сказал:

— Не надо их убивать.

Я подумал, что не понял, и переспросил.

Он повторил и добавил ещё одну фразу, короткую:

— Надо, чтобы у них не было воды.

Я показал наверх, на площадку, и сказал:

— У них вода. Они на ней сидят.

Он посмотрел на меня.

И сказал:

— Не у них. У нас.

Дальше он говорил, и говорил он трудно — не потому, что не мог, а потому, что за тридцать лет ни разу этого не произносил вслух и не знал, какими словами это говорят.

Он сказал шесть коротких вещей, и между ними были долгие паузы, и я половину достроил сам, а вторую половину переспросил утром у Кинта — и утром выяснилось, что одну я достроил неправильно.

Он сказал: над чашей развилка.

Он взял с земли палку и прочертил: сверху трещина, из неё вода, вниз — жёлоб в чашу. И на середине этого жёлоба ткнул палкой влево, вбок.

Он сказал: там дыра. Внутрь горы.

Он сказал: в дыре стоит камень.

Про камень он сказал одно слово, и слово это было «свой» — то есть притёртый, приладненный, сделанный по месту. Я это понял только утром.

Ночью я решил, что он говорит «наш», и полез уточнять, чей именно, и Акар посмотрел на меня как на дурака, потому что вопрос был бессмысленный.

Камень никому не принадлежал.

Он просто был пригнан, и пригнан так, что снаружи он часть скалы, и, чтобы его увидеть, надо знать, куда смотреть.

Дальше он сказал две вещи, и обе я понял с первого раза, потому что они были про счёт, а счёт мы к тому времени понимали одинаково.

Вынь камень — вода уйдёт влево, в гору. Вся. Чаша перестанет пополняться сразу, а то, что в ней стоит, вычерпают за час.

Вставь обратно — вернётся.

Но не сразу: полость внутри должна наполниться, а она большая, а струйка идёт толщиной в мизинец.

Он показал три пальца.

Трое суток. В сухой год — четверо.

Я сидел на камне и долго ничего не говорил.

Он ждал.

Понимаете, что мне только что объяснили?

Всё это время я смотрел на этот источник и не мог понять одной вещи.

Двести человек. Двое сидят на площадке. Никакой стражи по-настоящему, никакого оружия, никаких стен.

Почему двести человек просто не приходят и не берут?

Я себе на это отвечал: привычка. Порядок. Двести лет так заведено.

Ерунда. Я в жизни не видел, чтобы двести голодных людей соблюдали порядок, потому что так заведено.

Их держало не то, что род Акарру охраняет воду.

Их держало то, что род Акарру может воду выключить.

Не отобрать. Не отмерить. Не записать в долг.

Выключить совсем. Для всех. На трое суток.

И никто, кроме них, не знает, как включить обратно.

Вот на чём тридцать лет стоял этот остров.

Вот почему счёт на глиняных бирках, который я разбирал ночью при луне и считал непогашаемым по устройству, никто ни разу не оспорил.

Вот почему за воду отдают детей.

И вот почему нельзя копать внизу.

Про запрет мне Тисса рассказала в первый месяц, палочкой на земле: вода приходит снизу, из-под земли, и если перерезать ей путь внизу — она уйдёт наверху.

Я тогда решил, что это выдумка, придуманная для удобства, и что она выгодна одному человеку.

Насчёт выгоды я угадал.

И неправ насчёт выдумки.

Запрет придумали вокруг правды. Вода действительно может уйти. Она уходит от одного движения руки в трёх метрах над чашей.

Просто те, кто придумывал запрет, показали пальцем вниз.

Я спросил его не сразу:

— Почему не сделал утром?

Он посмотрел на меня как на дурака.

И объяснил в одно движение: показал наверх, на площадку, где сидели двенадцать, и на развилку над ней. Камень там.

Выше чаши, в двух шагах от того места, где они сидят.

Он не мог туда попасть с той минуты, как они спустились с гребня.

И тогда я задал второй вопрос, и вот он был важнее.

— Сколько человек знают?

Он ответил не сразу.

Он поднял руку и показал три пальца.

Он. Его сын, которому шестнадцать и который сидит за обводом.

И третий.

Он показал три пальца и замолчал.

И я увидел, как у него меняется лицо.

Изменилось не сразу, секунды через две: он поднял голову, посмотрел вниз, в сторону бухты, и очень медленно опустил руку.

Я в этот момент считал то же самое, что и он.

Третьим был Вирро.

Старший дома Пинда. Тот, что командовал на берегу в мой первый день и поднял два пальца, останавливая занесённое надо мной древко. Тот, у кого под воротом белели четыре старые линии. Тот, чьё молчание решило собрание.

Тот, кто вчера вечером поднялся по верхней улице в десяти шагах позади предводителя, не связанный, глядя под ноги.

Мы просидели молча, наверное, минуту.

Потом я спросил:

— Скажет?

Акар подумал.

И ответил честно, и его честность в ту минуту была хуже любого «нет». Он сказал:

— Он не предаст.

И через паузу:

— Он расскажет.

Я эту разницу к тому времени уже понимал.

Вирро провёл день на кренящейся варде среди людей, у которых на гальке лежало двадцать своих. Его не били. С ним разговаривали.

Так же, как разговаривал со мной пленный в загоне — а я тогда сказал Кинту, что пленный тоже работает.

Вирро не станет продавать остров.

Он будет объяснять. Долго, обстоятельно, стараясь, чтобы поняли, почему нельзя вырезать посёлок и почему выгоднее договориться. Он будет доказывать, что вода тут не бесконечная и что беречь её — общий интерес.

И где-то на середине этого объяснения он скажет, что воду можно потерять.

Не назло. В доказательство.

Времени у нас стало не девять часов.

Времени у нас стало столько, сколько шестидесятилетний старик проговорит, прежде чем дойдёт до этого места.

Я тогда сказал ему одну вещь, и сказал я её не для того, чтобы уколоть.

Я сказал:

— Ты сейчас его отдал.

Показал на площадку, на развилку, на себя и на четверых, что стояли поодаль и слышали.

— Теперь знаю я. И они.

Он посмотрел на меня.

И ответил ровно так, как отвечал всегда, — спокойно, без всякой драмы, тем же голосом, каким читал долги и назначал наказания.

Он сказал:

— Знаю.

И через паузу добавил четыре слова, которые я потом вспоминал чаще, чем что-либо другое из сказанного им за всё то время:

— Завтра будет уже неважно.

Я потом думал об этом полгода и понял его двумя разными способами, и оба, по-моему, верные.

Первый. Завтра нас может не быть. Тогда неважно.

Второй, и я думаю, что он и есть настоящий.

Он в ту минуту уже посчитал, чем кончится ночь.

Он собирался пойти к развилке и вынуть камень.

А человек, который вынул камень при чужих, перестаёт быть единственным, кто знает, где камень.

Тридцать лет власти его рода держались не на воде и не на счёте. Они держались на том, что он один может её выключить.

Он шёл её выключить.

То есть он шёл выложить на камень последнее, что у него оставалось, и он это понимал за четыре часа до того, как это сделал, и всё равно пошёл, потому что посчитал и получил, что иначе нельзя.

Он не раскаялся.

Он просто в этот раз получил другой ответ.