Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 85

Их осталось двенадцать. Из них двое хромали, а одного тащили.

Они три часа работали в горящем посёлке, и они выдохлись.

У меня в этот момент, наверху, было девять человек, из которых семеро свежие, — те, кто ломал крыши, и подошедшие снизу.

Плюс я мог быстро снять с работ ещё двадцать: цепочка воды уже была не нужна, разрыв стоял.

Тридцать против четырнадцати выдохшихся, на подъёме, который простреливается с террас.

Мы бы их взяли.

Взяли бы не всех и не бесплатно, но взяли бы.

И вот что было бы дальше.

Мы поднимаемся за ними, дерёмся на тропе к чаше, кладём десять из четырнадцати, теряем шестерых.

К вечеру источник наш.

Семьдесят на галечнике, узнав, что их обходная группа кончилась, либо уходят на разбитых лодках, либо остаются и торгуются.

Бой заканчивается сегодня. Всё правильно.

А внизу в это время оставался нижний ряд.

Разрыв стоял, но стоял он на трёх разобранных домах, а огонь на границе ещё гулял, и его держали морской водой сорок человек, которые к этому часу таскали горшки четыре часа подряд.

Если снять с них двадцать — цепочка встанет.

Если цепочка встанет на час, огонь пройдёт разрыв.

Я это посчитал.

Я считал секунд сорок и получил вот что: двадцать восемь домов, и в них весь ячмень нижнего ряда, весь их инструмент, все их сети, все питты и все крыши. Зима.

Я велел не преследовать.

Я велел людям, которые уже развернулись и пошли вверх, вернуться и снова взять горшки.

Один не пошёл.

Тот самый мужик из дома Тавы, старший восьмёрки, который первым влез со мной на крышу.

Он остановился, повернулся ко мне и стал говорить, и говорил громко, и вокруг стояло человек пятнадцать.

Я разобрал не всё, но суть была ясна и без слов.

Они уходят. Они убили наших. Они сожгли верх. Мы можем их взять сейчас, а через час не сможем.

Возразить мне было нечем.

Я стоял и молчал, и он смотрел на меня, и пятнадцать человек смотрели на нас обоих.

Потом он плюнул под ноги, взял горшок и пошёл в цепочку.

Он потом со мной месяц не разговаривал.

А через полчаса я услышал, как он в этой цепочке орёт на подростка, который зазевался и разлил.

Орал он так: Курса велел — значит, неси.

Я стоял в двадцати шагах, чёрный от копоти, с обломком рукояти за поясом, и слушал, как человек, который полчаса назад плюнул мне под ноги, гоняет мальчишку моим именем.

Никакого противоречия он в этом не видел, и правильно не видел.

Одно дело — что чужак дурак. Другое дело — что порядок есть порядок.

«Товарищи курсанты. Последнее занятие, и я хочу, чтобы вы это запомнили лучше всего остального.

Поражение противника и выполнение задачи — это не одно и то же.

Вам будет казаться, что одно. Всю службу будет казаться. Потому что вас учат работать против противника, вас оценивают по противнику, и в отчёте пишут про противника.

А теперь представьте.

Вы в населённом пункте. Противник отходит. У вас есть силы его добить, и это правильно, и за это вас похвалят.

И у вас за спиной остаются люди, которые к вашей задаче не имеют отношения.

Если вы пойдёте добивать — вы, возможно, победите. Задачу вы не выполните.

Потому что задача была не уничтожить противника. Задача была чтобы здесь можно было жить».

Гуляев. Последнее занятие пятого курса, и он ни разу за него не пошутил, и, я думаю, он в тот день говорил не про нас.

Никто мне не сказал спасибо.

Ни в тот день, ни через неделю, ни через год.

Про то, что я не пустил огонь в нижний ряд, вспоминали редко и вскользь, потому что нижний ряд стоял и было непонятно, что тут вспоминать.

А про то, что я дал уйти четырнадцати, говорили ещё долго.

Про Акара я узнал в третьем часу.

Его дом стоял в верхнем ряду вторым от края.

Двухуровневый, единственный такой на острове, с наружной каменной лестницей и с пристройкой без окон, в которой стояли одиннадцать больших сосудов, все неполные.

Он загорелся четвёртым.

Акар был снаружи обвода — он ушёл вниз мимо меня утром, после того как сказал своим не открывать никому.

Он не пошёл ни к берегу, ни ко мне.

Он весь день провёл в верхнем ряду, и что он там делал первые часы, я не знаю до сих пор.

А когда занялся его дом, он в него полез.

Это видели человек шесть.

Крыша уже горела и первый уровень был в дыму, и его держали, и он вырвался и пошёл внутрь.

Все, конечно, решили, что за запасами.

Одиннадцать питт — это то, чем остров живёт зиму, и то, ради чего строилась вся его власть, и всякий на его месте полез бы за этим.

Он пробыл внутри минуты полторы.

Вышел, кашляя, с обожжённой рукой и с одной вещью.

Он вынес корзину.

Небольшую — ту самую маленькую.

Ту самую, в которой лежало десять глиняных брусочков, и на одном из них были процарапаны три косые насечки дома Асси и короткая вертикальная чёрточка с двумя косыми внизу.

Список.

Он вынес список дани из горящего дома, а зерно оставил.

Одиннадцать питт, весь ячмень, всё, что он тридцать лет считал, отмерял и берёг, — сгорело в этом доме вместе с балками.

А он вынес десять глиняных брусочков.

Я его нашёл через полчаса.

Он сидел на камне у своего дома, спиной к огню, и держал корзину на коленях.

Правая рука была обожжена от кисти до локтя — не страшно, но скверно, потому что такое воспаляется.

Я сел рядом.

Я его спросил.

Я спросил прямо, потому что к тому дню разучился с ним осторожничать:

— Зерно?

Он посмотрел на меня, как на человека, который не понимает очевидного.

И объяснил.

Он объяснял недолго, и я понял всё, и вот что он сказал.

Зерно сгорело.

Его нет. Его не вернуть, и того, что осталось на острове, не хватит до весны, и это уже неважно, потому что решать это придётся потом.

А счёт сгореть не может.

Он сказал: если сгорит счёт, весной каждый скажет, что не должен.

Он сказал: и тогда весной у нас будет не голод. У нас будет драка.

Я сидел рядом с ним на камне у его горящего дома и очень медленно понимал, что он опять прав.

Двести человек. Голодная зима. Ни одного запаса.

И единственное, что удержит их от того, чтобы вырезать друг друга за мешок ячменя, — это порядок, при котором известно, кто кому что должен.

Не справедливый порядок. Просто известный.

И тогда я задал ему второй вопрос, и вот его я не готовил, и он вышел злой.

Я показал на корзину и сказал:

— Там Ниссо.

Он не отвёл глаза.

Он положил ладонь на корзину — обожжённую, ту самую — и сказал одно слово:

— Знаю.

К вечеру всё встало.

Огонь дошёл до разрыва и остановился. Верхний ряд догорал сам по себе.

Семьдесят сидели на галечнике у разбитых лодок и не лезли.

Тридцать наших стояли в проходе.

Четырнадцать — а их осталось двенадцать, двоих мы всё-таки достали на отходе — сидели наверху, у чаши.

И вот это было главное, и это я понял, когда солнце уже пошло к воде.

Они сидели у чаши.

То есть у единственного места на острове, где есть пресная вода.

Мы весь день таскали морскую и заливали ею стены. Мы вылили из всех питт нижнего ряда всё, что там было, — Тисса вылила, и она была права.

К вечеру на Саринте не было ни одного целого сосуда с пресной водой, кроме тех, что стояли за обводом у дома Акарру.

А чаша была наверху.

Под ними.

Двенадцать человек, сидящих у ручейка толщиной в мизинец, держали двести десять.

Им не надо было драться.

Им надо было сидеть.

Он спустился к нам на закате.

Один, без оружия, с поднятыми раскрытыми ладонями, и шёл он медленно, чтобы все успели рассмотреть.

Крупный, лет сорока пяти, в кожаном, с медным на поясе — тот самый, что утром на галечнике спрашивал у Вирро, где остальные.

Предводитель.

Он поднялся с берега — значит, за день успел вернуться к своим и снова подняться.