Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 67

Мы стояли молча.

Я сидел на камне, весь в соли и в крови из ободранных ладоней, и ждал, когда он спросит.

Он спросил.

Показал на догоревшую ямку и на море и сказал два слова.

— Успели увидеть?

Я кивнул.

И вот тогда мы оба повернулись к морю и стали смотреть.

Просто стояли и смотрели на запад, потому что делать было больше нечего. Солнце садилось.

Море было гладкое, как масло, — тот самый штиль, который приходит, когда северный ветер ложится окончательно, и по которому гружёная варда идёт как по столу.

Первый огонь вспыхнул, когда стемнело.

Далеко на западе, у горизонта.

Точка света. Четыре счёта, пауза, три.

Ровно так же, как месяц назад, когда я лежал тут один и считал. Я поднялся.

Второй загорелся севернее.

Километрах в десяти от первого, ближе.

Я стоял и смотрел, и у меня внутри было очень тихо и очень ясно, как бывает, когда всё уже решено.

Две.

Пленный сказал: две большие. Он показал два пальца, и я ему поверил, потому что пальцы не врут.

Третий вспыхнул на юго-западе. Ещё ближе.

Я стоял на макушке мыса Кунда в четырёх шагах от места, где час назад упал человек, и считал огни на чёрной воде, и досчитал до трёх и остановился. Рядом стоял Акар.

Он тоже считал. Я слышал, как он считает — вслух, шёпотом, на своём.

Три. Он замолчал.

Потом сказал очень тихо, и я разобрал:

— Их больше.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 18. Ночь перед морем

Утром я вышел на верхнюю улицу и увидел на восьмом посту человека, который накануне связывал детей.

Он стоял с копьём, которое ему дали обратно, и смотрел на море, и стоял он правильно — вполоборота, не на виду, как я неделю вбивал.

На одиннадцатом стоял второй из тех пятерых. На пятнадцатом — третий.

Ночью, пока я лез за Мерсо по расщелине, внизу в Ниппе началось то, что и должно было начаться: десять человек с копьями и пятеро без, а на гальке трое связанных детей и старик с разбитой головой.

Кинт держал своих полторы минуты. Он потом сказал мне честно: полторы минуты, и он не был уверен, что удержит. Акар вышел между.

И сказал одну фразу, которую Кинт мне перевёл вечером и которую я записал в память дословно:

— Завтра они нам нужны.

Всё.

Ни суда, ни наказания, ни даже упрёка. Пятеро мужчин, которые связали троих чужих детей и проломили голову старику, встали, отряхнулись и пошли грузить обратно мешки, которые сами и выгрузили.

Я сказал Акару в лицо утром, на верхней улице, глядя на восьмой пост, всё, что я про это думаю. Слов у меня хватило.

Он выслушал и ответил тремя фразами, и ответил спокойно.

Пятеро мужчин — это пятеро копий.

Судить будем после. Ты сам позавчера сказал — после.

Если начнём судить сегодня, завтра драться будет некому.

Я стоял и молчал, потому что мне было нечем крыть, а точнее — потому, что крыть было чем, но только словами, а слова у меня на этом языке кончались раньше, чем доводы.

Двое из тех пятерых на следующий день дрались так, что о них потом говорили.

А ещё я в то утро понял, что ошибся.

Позавчера на Кунде, глядя на дым, я сказал себе очень уверенно: теперь они придут не завтра к полудню, как ждут все. Теперь они придут ночью.

Ночь прошла. Никто не пришёл.

Я не понимал почему, и это меня грызло весь день, и не зря.

Их увидели в третьем часу пополудни.

Марно — он в тот день сам напросился на Кунду, хотя была не его смена, — дал две вспышки, пауза, две.

«Одна лодка».

Потом, немного погодя, ещё раз. Потом ещё.

К четырём часам он перестал считать и дал три-три: много, с запада.

Я поднялся на мыс и лёг рядом с ним на камень.

Они стояли в море.

Не шли — стояли, в трёх милях, покачиваясь на гладкой воде, и стояли они там, где им было удобно смотреть на нас, а не там, откуда удобно идти в бухту. Пять.

Две большие — вардовского размера, длинные, узкие, с высоко задранными носами, и даже с трёх миль было видно, что на носу у обеих что-то стоит. Три малых.

Я лежал и считал вёсла в подзорную трубу, которой у меня не было, и потому считал я плохо: на большой я насчитал двадцать четыре с одного борта, но мог ошибиться на два в любую сторону. Двадцать четыре весла.

Наша варда — двадцать.

Марно лежал рядом и молчал.

Через полчаса он сказал одну фразу.

Я разобрал: «Не спешат».

И вот это было самое неприятное из всего, что я в тот день увидел. Они не спешили.

Они пришли, встали и смотрели, и они простояли так до заката, и не сделали ничего.

Человек, который спешит, — это человек, который чего-то боится.

Он торопится, пока не поздно; он хочет проскочить, пока не собрались; он влетает в бухту на рассвете, потому что боится, что днём его встретят.

А эти встали в трёх милях и полдня смотрели на остров.

Так себя ведут те, кому некуда торопиться.

Так себя ведёт человек, который приехал забрать своё и заранее знает, что ему отдадут.

Про огонь я спросил Акара вечером, и это оказался единственный по-настоящему хороший разговор за тот день.

Мы стояли на верхней улице, и я спросил — прямо, как умел:

— Огонь. Вчера. Что он говорит?

Он посмотрел на меня и не понял вопроса.

Я показал: Мерсо. Мыс. Огонь. И развёл руками: что это значит?

Он объяснил.

Объяснял он долго, и я понял почти всё, и когда понял, у меня внутри что-то встало на место.

Огней два.

Точнее, два способа его развести.

Открытый — когда камень-экран убран и свет идёт в море ровно, одним пятном. Это значит: входите, всё как всегда, вас ждут.

С экраном — когда камнем перекрывают и открывают, перекрывают и открывают, и с моря видно моргание. Это значит: не входите. На берегу неладно.

Мерсо развёл открытый.

Он поджёг растопку и потянулся за камнем — я его на этом и взял, — и камень он брал не чтобы закрыть.

Он брал его, чтобы поставить с наветренной стороны и уберечь огонь от сноса.

Он до последней секунды делал ровно то, что делал двенадцать лет: сообщал, что всё в порядке и что можно входить.

Я стоял на верхней улице и очень медленно понимал, какая нам досталась карта.

Они идут сюда, получив от своего человека сигнал, что на берегу всё как всегда.

Что остров смирный. Что дань собрана или почти собрана. Что их встретят на гальке, как встречали двадцать лет, и вынесут мешки, и выведут тех, кто по счёту.

Они, конечно, придут злее обычного — из-за тех двоих, которых я утопил.

Но злее — не значит настороже. Они придут разгружаться.

Я сказал об этом Акару.

Он выслушал и кивнул.

И сказал одну фразу, которую я потом вспоминал весь следующий день:

— Один раз.

Это была карта на один заход.

Первые двадцать минут — пока они не поймут, что вышли не туда, куда думали.

Дальше начинается другая работа.

Весь тот день мы работали под взглядом.

Это, я вам скажу, отдельная штука, и я её не учёл.

Пять лодок стоят в трёх милях и смотрят.

Днём. При штиле. При такой прозрачности воздуха, что видно каждую крышу.

Я собирался в последний день доделать три вещи.

Первую — вытянуть плавучую линию из тростника на место. Она у нас лежала свёрнутой на берегу и ставилась за полчаса, и ставить её надо было последней, чтобы наши же чёлны не запутались.

Вторую — поднять на позиции ещё восемь куч камней. Мы их натаскали, но не разложили.

Третью — перекрыть два лишних прохода в нижнем ряду. Не наглухо: заложить так, чтобы прошёл один человек боком.

И всё это надо было делать на открытом берегу и на открытых улицах, при пяти парах глаз, для которых мы были как на ладони.

Мы делали это весь день.

И мы это делали медленно. Я запретил бегать.

Это было, наверное, самое трудное распоряжение за неделю, потому что людям страшно и людям хочется бегать, и когда человеку страшно, его тянет делать всё быстро.