Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 53

Десятичный счёт. Как у нас.

Я потом полдня думал, почему меня это так задело, и понял: потому что у человека десять пальцев, и он от этого никуда не денется ни в каком тысячелетии.

Дальше я стал считать.

Участок первый. Голые узлы. Четырнадцать десятков и четыре. Сто сорок четыре.

Участок второй. С усами. Три десятка и восемь.

Тридцать восемь.

Участок третий. С ниткой. Один десяток и два. Двенадцать.

Участок четвёртый. С волосом.

Шесть.

Я сидел над шнуром и раскладывал.

Сто сорок четыре чего-то. Тридцать восемь чего-то. Двенадцать чего-то. И шесть.

Чтобы понять, чего именно, мне нужен был он.

Я принёс шнур в загон и положил перед ним.

Он на него посмотрел и отвернулся.

Впервые за сутки он отказался разговаривать.

Тогда я стал спрашивать иначе.

Я ткнул в первый участок и показал: зерно? Он молчал.

Я ткнул и показал: козы?

Молчал.

Я ткнул и показал: рыба? Молчал.

Я взял с земли горсть ячменя — я его специально принёс — и высыпал рядом с первым участком.

Он посмотрел на ячмень.

И на один удар сердца — я на него смотрел не отрываясь — он перевёл глаза на второй участок.

Вот и всё.

Про это нам говорили на пятом семестре, только применительно к другому: человек не отвечает, но человек сверяет.

Он услышал слово «зерно», и его голова автоматически проверила, где зерно на шнуре, — и глаза пошли туда раньше, чем он успел их остановить.

Значит, зерно — второй участок. Тридцать восемь.

Значит, первый участок, самый большой, — то, чего сто сорок четыре и что считают в чём-то мелком.

Я перебрал варианты и остановился на самом простом.

Обсидиан. Пластины.

Их считают штуками, их нужно много, и они у нас есть, потому что у нас Туло.

Третий участок я угадал сразу, потому что двенадцать — красивое число для скота. Козы.

А четвёртый я не угадывал.

Четвёртый участок был помечен человеческим волосом.

Я поднял шнур, отделил пальцами четвёртый участок и поднёс к его лицу.

Шесть узлов.

И спросил — на своём корявом островном, медленно, глядя ему в глаза:

— Люди?

Он смотрел на шнур.

Потом сказал одно слово.

Кинт не стал переводить. Кинт побледнел, и Тисса за моей спиной сказала что-то очень тихо. Слово было «да».

Шесть.

Я сидел с этим шнуром в руках и очень медленно считал.

Двое в год. Так было двадцать лет: двое в год, из должников, по счёту, в положенный срок. Одиночные ямки на склоне — полтора-два в год, я сам их пересчитал.

В этом году — шесть. Втрое.

Три линии на груди Тавво, которые я месяц читал как «третий в очереди», а потом узнал от Акара, что это «втрое», — вот они, на шнуре, в узлах с человеческим волосом.

Сто сорок четыре пластины. Тридцать восемь мер зерна. Двенадцать коз.

И шесть человек.

И вот тут я задал вопрос, который надо было задать первым, и не задал, потому что был занят арифметикой.

Я показал на шнур и спросил:

— Кто считал?

Кинт перевёл.

Шрам ответил длинно, и Кинт поймал половину, и Тисса из этой половины треть, и мы разбирали этот ответ до темноты, и в итоге собрали примерно следующее. Не он.

Считает не он и не тот, кто придёт с лодками.

Шнур ему дали. Дали на восточном берегу, вместе с задачей, и на восточном берегу же он его вернёт, и там же по нему проверят, всё ли привезли.

Он — не сборщик.

Он — посыльный со счётом.

Я показал ему шнур и спросил медленно, по одному слову:

— Такой. Только. Наш?

Он не понял.

Я показал: шнур. Потом обвёл рукой остров. Потом развёл руки шире и показал вокруг, на море, во все стороны.

И повторил:

— Ещё?

Он засмеялся.

Не зло. Он вообще, я к тому времени понял, был не злой человек — он был весёлый, и весёлость эта была той породы, которая бывает у людей, работающих за очень крепкими спинами.

Ответил он коротко, и Кинт перевёл сразу, потому что тут переводить было нечего.

— У каждого свой.

Я вышел из загона и сел снаружи на землю. У каждого свой.

Я всё это время — с той минуты на седловине, когда Акар показал мне четыре кучки могил, — держал в голове одну картинку.

Остров. И на востоке — люди с лодками, которые к нему приходят. Двое.

А теперь у меня в руках был шнур с узлами двух родов, с десятичным счётом, с четырьмя товарными позициями и с отдельным участком, помеченным человеческим волосом.

Такой шнур делают не для одного острова.

Для одного острова хватило бы памяти.

Шнур делают тогда, когда островов много и всех не упомнить.

Про время я спрашивал в последнюю очередь, и это, наверное, была ошибка, но к тому моменту я уже плохо соображал.

Я спросил: когда.

Он показал на север — туда, откуда весь день дул ровный сухой ветер, — и сделал ладонью то же самое движение, которое неделю назад сделал Акар: подержал на весу и медленно опустил. Когда ляжет.

Я показал на солнце и стал загибать пальцы: сколько раз?

Он не ответил.

И вот тут заговорила Тисса.

Она сказала фразу — не мне и не ему, а Кинту, — и в этой фразе я разобрал имя Тавво и число. Кинт переспросил. Она повторила.

И повернулась ко мне.

— Тавво сказал четыре, — сказала она.

Я кивнул. Я это помнил. Я это записал в первый же день: он загибал пальцы, вышло четыре, и я тогда решил, что четыре лодки.

Я носил это число в голове месяц. Я на него закладывался, когда считал силы. Я говорил его Кинту.

Она сказала ещё несколько слов, я не понял, попросил повторить.

Она повторила медленнее и показала руками: ночь. И ещё раз: ночь. И ещё. Четыре ночи.

Я сидел на земле в чужом загоне и очень тихо, очень аккуратно складывал, что произошло.

Тавво в тот день, три недели назад, лежал в доме и говорил двадцать минут, и полкомнаты его слушало, и я стоял в углу и не понимал ни звука.

Я тогда считал жесты.

Он трижды показал на юго-восток. Один раз развёл ладони. Дважды загибал пальцы: на одном месте вышло четыре.

Четыре.

Я не знал ни одного слова. Я видел четыре пальца. И я записал: четыре лодки.

Не «четыре чего-то». Не «число четыре, значение неизвестно». Четыре лодки.

Он говорил, что его держали четыре ночи.

Про то, что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, мне говорили на третьем курсе.

Я вспомнил это в первый же день, стоя в углу того дома. Вспомнил дословно, подумал, что сказано верно, — и тут же сделал ровно то, о чём было сказано.

Месяц. Я месяц ходил с числом, которое сам себе выдумал, и ни разу его не проверил, потому что оно было моё и потому что оно ни разу мне не помешало.

Числа, которые не мешают, никто не проверяет.

Я тогда сделал единственную полезную вещь, которую можно было сделать: сел и переписал заново всё, что у меня было в голове, разделив на два столбца.

Видел сам.

Створ на Кунде. Кострище со смолой. Ответный огонь. Тайник в Ниппе: пища и вода на двадцать пять человек, восемь уключин чужого образца. След обуви. Подвеска Сарно. Четыре кучки на кладбище. Одиннадцать пустых питт. Шнур: сто сорок четыре, тридцать восемь, двенадцать, шесть. Проход в Ниппе двенадцать метров, гряды, щель в правой.

Мне сказали.

Три лодки — или «несколько». Две большие. Придут, когда ляжет ветер. Дань втрое. Мерсо ходит на мыс двенадцать лет. Сарно ушёл сам.

Первый столбец был короче. Он всегда короче.

Про детей он заговорил сам, ближе к вечеру, и заговорил охотнее, чем про лодки.

Я спросил про шестерых с волосом: кто? Как выбирают?

Он ответил, и Кинт перевёл, и переводил он медленно, потому что ему было тяжело.

Взрослых берут по счёту. Кто должен — того и берут, это остров решает сам, им безразлично.

А детей берут отдельно.

Детей берут не в счёт.

Я не понял и переспросил.

Он ответил ещё раз, короче. Кинт с Тиссой собирали эти несколько слов долго и собрали половину: детей берут сверх счёта — и держат.