Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 47

Это те, кого можно оборонить.

А кого именно из этих девяноста в тот же год впишут в маленькую корзину, потому что у их дома долг, — это отдельный вопрос, и Акар на него не отвечал, потому что я не догадался спросить.

Ругались мы часа полтора, и это была самая тяжёлая беседа за все время, потому что у меня на неё было двести слов, а ей нужно было сказать очень много.

Началось всё с трёх.

— Скажем всем, — сказала она.

Я помотал головой.

Она посмотрела на меня и повторила — медленнее, думая, что я не понял. Она всегда так делала, когда я мотал головой не там, где надо.

— Скажем. Всем. Сегодня.

— Нет, — сказал я.

Дальше пошло плохо, потому что дальше надо было объяснять.

Я взял глину и нарисовал: нижний ряд, человечки, много. Показал: сказали. Показал: пошли — и провёл линию вверх, к верхнему ряду.

Она кивнула. Ну да. Пойдут.

Я нарисовал у верхнего края чёрточки — закрытый проход, я его сам и придумал, я сам показывал Акару, где закладывать.

И столкнул два ряда человечков лбами.

— Драка, — сказал я. И, поискав слово, добавил единственное, какое было: — Свои. Свои.

Она сказала фразу слов на десять, злую, быструю, и я не понял ни одного слова, кроме «дети». Я показал: повтори.

Она повторила короче, и в этот раз я разобрал.

— Пусть дерутся.

Вот тут мне стало страшнее, чем от девяноста.

Потому что она была не в истерике. Она сказала это ровно, как говорят вещь, которую до этого обдумали.

Я стёр рисунок ладонью и нарисовал заново — потому что мне надо было показать не драку, а то, что после.

Нарисовал побитых. Положил четверых человечков набок.

Потом нарисовал сбоку море и лодки. Много.

И показал на пальцах: восемь. Восемь дней.

Побитый остров. И через восемь дней — они.

Она смотрела на глину долго.

Потом взяла у меня из рук палку и сама дорисовала.

Она поставила рядом с лежащими человечками ещё двух — стоящих. И провела от них черту вниз, за край таблички.

И постучала по этой черте.

Я не понял.

Она постучала ещё раз, и позвала Ниссо, и Ниссо перевёл в четыре слова, и вот эти четыре слова я разобрал целиком:

— Их всё равно возьмут.

И она была права.

Вот в чём всё дело, и вот почему та ночь до сих пор со мной.

Я говорил про то, что случится, если сказать. Она говорила про то, что случится, если не сказать.

Мой довод был про эту неделю. Её — про следующий год, и через год, и через десять, и вся её жизнь была доказательством: у неё уже забрали отца, метку на грудь получил её двоюродный брат, а человечек на бирке в нише — это про Ниссо, и она это знала раньше меня.

Я предлагал ей потерпеть, чтобы не стало хуже.

Ей всю жизнь предлагали потерпеть, чтобы не стало хуже.

Я сказал то, что было правдой, и до сих пор считаю, что был прав, и до сих пор мне от этого не легче. Я сказал:

— Правда — не план.

Три слова. Она не поняла.

Ниссо перевёл, и она всё равно не поняла, и я не виню ни его, ни её: я и по-русски эту мысль объясняю плохо.

Я попробовал иначе. Показал на рисунок: сказали — драка — побитые — лодки. Показал на пустое место рядом: а тут что?

И развёл руками.

Она смотрела на пустое место минуты две.

Потом спросила три слова, которые я разобрал сразу, потому что все они были из моего запаса:

— А план есть?

И я не ответил.

Потому что плана у меня не было.

У меня была оборона верха, которую я честно нарисовал Акару. У меня были посты, гонцы и зеркало. У меня был замер прохода в Ниппе и щель в правой гряде, через которую пройдёт пловец.

А плана, при котором обороняется весь остров, у меня не было, и я знал, почему его нет.

Потому что его, может быть, не существует.

— Дай мне дни, — сказал я.

Она стояла в дверях.

— Сколько?

Я посчитал вслух, на пальцах, при ней: ветер, срок, восемь дней.

Показал пять.

Она посмотрела на меня очень долго. Потом сказала:

— Пять.

И вышла.

Полтора дня из этих пяти я потратил на то, чтобы убедиться, что задача не решается.

Я делал это честно, всерьёз, как делал бы на службе: садился и разбирал её на части, пока не оставалось голое.

Оборонять весь посёлок. Это я проверил ногами.

Обошёл нижний ряд по внешней стороне, считая пары шагов: двести с лишним метров обвода. И насчитал не два прохода, а семь — между домами внизу есть щели, которые никто никогда не закладывал, потому что от кого.

Одну из них я прошёл насквозь боком, не сняв тряпки с плеча.

Чтобы держать двести метров, нужно не меньше сорока человек одновременно, и это только по периметру. У нас пятьдесят пять взрослых мужчин, из которых пятнадцать уже стоят на постах и в наблюдении.

Зачеркнул.

Вывести людей. Это я обсуждал с Кинтом, и обсуждали мы минут двадцать.

Я спросил, куда прячутся, когда приходят лодки.

Он сказал: наверх, на террасы.

Я спросил, что бывает, если лодки идут на террасы.

Он посмотрел на меня и объяснил медленно, как объясняют чужаку простое: террасы — это открытый склон. Прятаться там негде и не от кого прятаться, потому что видно всё. Пещер на Саринте нет, воды вне посёлка нет, а сто двадцать человек с детьми и стариками оставляют такой след, что его читает любой.

Он сказал: сутки. Потом сами придут обратно. Зачеркнул.

Уйти на лодках. Это я считал сам и считал недолго.

Одна варда на двадцать одного гребца плюс семь чёлнов по три-четыре человека. Сорок девять мест на сто двадцать человек, в один заход, при спокойном море, четыре часа гребли до Наксы — где нас никто не ждёт и где сто двадцать голодных ртов не нужны никому.

Зачеркнул.

Драться на воде. Наша варда против двух чужих. Двадцать один человек против пятидесяти, и наши гребцы против тех, кто ходит на вёслах шестой сезон.

Это я даже не считал.

К вечеру второго дня у меня на глине лежало четыре зачёркнутых строчки, и я сидел над ними и злился так, как злятся только на себя.

А потом стёр всё.

И написал заново — не «как оборонить остров», а другой вопрос.

Зачем они идут?

Уж точно не за местью: мести не бывает у людей, которые ходят сюда двадцать лет по договору, — они не обижены, они не оскорблены, им от нас ничего не надо, кроме зерна, коз и людей.

Они идут забрать своё.

И вот тут я наконец сел ровно.

Потому что задача «не дать врагу победить» и задача «сделать так, чтобы победа стоила ему дороже, чем добыча» — это две разные задачи, и вторая гораздо, гораздо легче.

Им нужно взять груз и людей и уйти.

Груз и люди — это вес. Вес надо нести. Нести надо к лодкам. Лодки надо загрузить и вывести из бухты, где двенадцать метров прохода и гряды с двух сторон.

Половина их работы — не бой. Половина их работы — погрузка.

А погрузку можно сорвать втрое меньшими силами, чем нужно, чтобы выиграть бой.

Я просидел над этим полночи и к утру имел не план, а направление, и вот оно.

Не мешать им войти. Мешать им уйти.

Не защищать периметр. Защищать воду и проход.

Не держать линию. Заставить их таскать груз дальше, дольше и в темноте.

Не победить. Сделать так, чтобы к рассвету у них было тридцать раненых, две трети груза брошено и очень скверное настроение относительно того, стоит ли Саринт того, чтобы приходить сюда ещё.

Это, если хотите, не оборона.

Это то, чем я занимался двенадцать лет.

Мы никогда не побеждали. Малая группа не побеждает — у неё нет для этого ни людей, ни огня. Малая группа делает противнику дорого.

На рассвете в дверях появилась Тисса, посмотрела, как я сижу над глиной, и сказала ровно, без всякого выражения:

— Курса. Ешь.

Я в ту ночь впервые за это все время заснул спокойно и проспал часа четыре подряд, чего со мной не было ни разу с того утра на берегу.

А к обеду следующего дня всё это стало неважно, потому что до срока оставалось не пять дней, а гораздо меньше.