Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 35

Я его там оставил.

Это, если считать, по совести, второе, за что мне стыдно за тот день.

Кровь я нашёл на камнях выше, у выхода из расщелины: три пятна и мазок по стенке на высоте плеча. Я запомнил высоту.

Наверх я вылез перед закатом, обошёл остров понизу и вошёл в посёлок с юга, со стороны террас, с вязанкой хвороста на плече.

Меня встретили руганью.

Ложная тревога, как выяснилось, вышла на славу. Люди бросили работу, вытащили два чёлна, загнали коз, увели детей на верхний край, простояли час и разошлись злые.

Ко мне претензий не было — я же был на террасах.

Претензии были к Марно.

Он стоял посреди двора, и на него орали человек десять, и он молчал, глядя в землю, потому что объяснить ему было нечего и, главное, нечем.

Я стоял с хворостом и смотрел на это.

Мог выйти вперёд. Мог показать, объяснить, взять на себя. Не вышел.

Потому что если бы я вышел, тот, кто в это время лез из расщелины, зажимая руку, узнал бы, что тревога была моя.

Я стоял и молчал, и на четвёртой неделе на этом острове это было первое, за что мне по-настоящему стыдно до сих пор.

Марно, кстати, ничего мне потом не сказал. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Через пять недель он погиб у чаши над источником, успев подать сигнал.

Тисса ждала меня у дома.

Не в доме — у стены, снаружи, в темноте, там же, где перехватила меня перед первым выходом на мыс.

Я сбросил хворост и хотел пройти мимо.

Она взяла меня за плечо и развернула к свету от чужой двери.

Я забыл, как выгляжу.

Правый бок и бедро от рёбер до колена содраны об осыпь — не рана, а сплошная тёрка, с песком и мелкой крошкой в мясе. Локоть разбит. На скуле ссадина. И вся правая ладонь в крови, которая была не моя, и это ей тоже было отлично видно.

Она смотрела на меня секунд десять.

Потом развернулась и ушла в дом.

Я решил, что всё, и стоял у стены как дурак.

Она вернулась через минуту с плошкой воды и тряпкой, села на камень и молча кивнула: садись.

Мыла она меня, надо сказать, без всякой нежности.

Дралась с песком в этой тёрке, как дерутся с грязной посудой, и я пару раз зашипел, и она даже не сбавила.

Мы молчали.

Потом она сказала, не поднимая головы:

— Круг.

Я замер. Она подняла глаза.

И задала вопрос — три слова, и я их знал все три, и всё равно не сразу собрал, потому что вопрос был не тот, которого я ждал.

Она не спросила, кто это был.

Она не спросила, нашёл ли я что-нибудь.

Она спросила:

— Он помог?

Круг. Круг её отца, снятый с могилы, отданный чужаку, чтобы тот махал им на горе.

Я сидел на камне с ободранным боком и понимал, что если скажу «нет» — я это у неё отнял зря.

— Помог, — сказал я.

И это была правда. Марно моргнул точно, тревога прошла, человек вышел, и я его достал ножом.

Она кивнула и вернулась к тряпке.

А через полминуты сказала ещё одну фразу, длинную, из которой я разобрал слов пять.

Я попросил повторить. Она повторила медленнее.

Смысл был такой:

Отец бы отдал сам.

Кинта я нашёл ночью и рассказал ему всё как мог.

Это заняло, наверное, час, и половину я нарисовал.

Он слушал, и лицо у него делалось всё более деревянным.

Когда я дошёл до предплечья и показал, где полоснул, он закрыл глаза.

Потом сказал — медленно, для меня:

— Кто?

Я показал: не видел. Против солнца. Тряпка.

Показал: обувь.

Он посмотрел на меня.

И назвал. Не человека.

Он сказал два слова, и я знал оба: «Амасса» и то, которым называют тех, кто при ней сидит.

Охрана источника.

Он не сказал, кто именно. Он сказал — откуда.

И, сказав это, посмотрел мимо меня, в сторону верхнего ряда, где стоял дом с одиннадцатью большими сосудами и двумя корзинами.

Дом человека, который его вырастил.

Наутро я поднялся на площадку раньше своей смены.

Стоял у стенки и смотрел на левые предплечья.

Их было четверо, тех, кто сидит при Амассе по очереди. Я знал всех в лицо.

Первый пришёл с рассветом. Руки чистые.

Второй — через час. Чистые.

Третий заступил в середине дня. Чистые.

Четвёртый не пришёл.

Я просидел до вечера.

Он не пришёл ни в этот день, ни на следующий, а на третий появился, и левая рука у него была замотана тряпкой от локтя до кисти — и он, не дожидаясь, пока кто-нибудь спросит, сам, громко, при всех рассказал, как сорвался на камнях за козой и распорол руку.

Ему посочувствовали.

История была хорошая. Я бы такую и сам придумал.

Я смотрел на него через двор и ждал, когда внутри щёлкнет: вот он.

Не щёлкало, и не щёлкало по двум причинам.

Первая: рост. Мазок крови на стенке расщелины остался на высоте моего плеча — значит, тот, кто вылезал, был примерно с меня. А этот был на голову ниже.

Вторая выяснилась к вечеру, когда он полез за черпаком и тряпка сползла.

Я успел разглядеть в упор, с трёх шагов.

Это был не порез.

Края у резаной раны ровные и расходятся, а тут кожа была сорвана лоскутом и внизу, у запястья, стояли мелкие лопнувшие пузыри. Ожог. И ожог не вчерашний: серёдка уже подсыхала коркой, а по кромке шла белая стянутая полоса, какая появляется дней через десять.

Он ходил с ним всё это время открытым. Замотал только теперь, потому что пошло гноем, и придумал историю, чтобы не объяснять, где на этом острове можно так обжечься.

Я стоял и думал две вещи сразу.

Первая — что человек с ожогом на левой руке, который врёт про козу, мне тоже когда-нибудь пригодится.

Вторая — что я двое суток шёл по ране, и рана оказалась чужая.

Я ещё стоял и переваривал это, когда мимо прошёл Черпак.

Он нёс маленькую корзину.

И вот тут у меня в голове наконец щёлкнуло — только не про морду, не про рост и не про повязку.

Про утро.

Я вспомнил своё восьмое утро на этом острове, когда я лежал за загоном и сорок минут смотрел на людей, пытаясь понять, кто ночью ходил на мыс.

И вспомнил единственное, что тогда вынес и отложил как мелочь.

В то утро на площадке распорядителя источника не было. Его подменял другой.

Я стоял, смотрел ему в спину и очень медленно считал.

Четверо сидят при Амассе.

Но приходит и уходит когда угодно, в любое время дня и ночи, не отчитываясь ни перед кем, с ключом от всего, что тут есть, — один.

И он у нас не «охрана».

Он у нас — распорядитель.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 10. Плата за тишину

Три дня я за ним ходил.

Точнее — три дня я сидел на своих сменах при чаше и смотрел, а по вечерам считал. Считать было что.

Утро первое. Пришёл на площадку с рассветом, ушёл через час. Вернулся к полудню. Отсутствовал между этим — три часа, где был, никто не спрашивал.

Утро второе. Не было до полудня вообще. Появился с корзиной, объяснил кому-то, что ходил в верхние дома. Верхние дома — это двести метров.

Утро третье. Спустился в бухту, постоял у чёлнов, поднялся обратно. Дважды за день уходил на четверть часа в сторону северного гребня, где нет ничего.

Правая рука у него работала. Левой он ничего не поднимал.

Ни разу за три дня.

Он черпал правой, ставил правой, подавал правой, и, когда ему протянули тяжёлый кувшин, он подставил бедро, а не вторую ладонь.

Левая была замотана до локтя куском ткани — старым, серым, из тех, что тут идут на всё. Он с ним ходил четвёртый день и ни разу не менял.

Никто на это не смотрел. Люди тут ходят с замотанными руками через одного. Я смотрел.

И на третий вечер сел на камень за загоном и очень честно сказал себе, что доказательств у меня нет, что рост не сходится, что я могу ошибаться, что за это меня убьют, и что я всё равно это сделаю.

Сорвался я на четвёртый день.

Я не собирался. У меня был план — нормальный, аккуратный, профессиональный: дождаться, когда он снова уйдёт ночью, и взять его на выходе из посёлка, а не в его расщелине.