Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 22

Он этого не ждал. Никто не ждёт, что от захвата шагнут в захват.

Два.

Его ладонь легла мне на предплечье и начала сжиматься.

Я не стал вырываться — вырываться из такой кисти бессмысленно, я бы просто потерял секунды.

Я накрыл его кисть своей левой сверху, прижав к своему же предплечью. Теперь он держал меня, а я держал его руку у себя. Он не мог отпустить.

Три.

Он рванул меня на себя, всей спиной.

И вот тут я едва не кончился.

Я не устоял на рывке — сил не хватило, — и он дёрнул меня на себя, и моя сожжённая спина проехала по его плечу.

Описывать тут нечего. Скажу только, что у меня на две десятых секунды выключилось зрение.

Четыре.

На автомате. Полностью на автомате, головы там не было вообще.

Правой рукой я нашёл его локоть снизу и толкнул вверх и через — не на себя, а поперёк его же груди.

Локоть пошёл. За локтем пошло плечо. За плечом развернулись оба его плеча, и человек, который тянул меня на себя всей массой, вдруг обнаружил, что тянет мимо.

Это самая простая вещь на свете, и она работает на любом весе. Не спорь с силой. Проведи её на два пальца мимо цели.

Пять.

Он потерял линию плеч и на четверть секунды остался на одной ноге — на левой, потому что правой уже шагал, чтобы догнать собственный корпус.

Я подбил левую изнутри.

Не подсечка. Просто поставил свою стопу к его стопе и убрал ей опору вбок.

Шесть.

Он пошёл вниз.

И вот тут я сделал то, о чём потом полгода говорил весь остров, и сделал я это не ради театра.

Я не отпустил его руку и не дал ему упасть свободно.

Я довёл его до земли — придержав за ту самую кисть, которую он в меня вцепил, — и второй ладонью поймал его затылок.

Двор был утоптан до состояния камня, и там, где он падал, из земли выходила плита. Под затылком у него был камень. Молодой мужик, падающий с высоты своего роста без страховки, разбивает об этот камень голову, и это не фигура речи, это просто физика.

Моя ладонь легла между ним и камнем.

Семь.

Он лёг.

Я лёг на него — не всем весом, боком, поперёк груди, — вытянул его правую руку вдоль своей и завёл её локтем себе через бедро.

Восемь.

Я довёл рычаг до того места, где сустав перестаёт гнуться и начинает ломаться. И остановился. Он замер.

Тишина стояла такая, что я слышал коз.

Я держал его секунды три. Не потому, что нужно было. Мне нужно было три секунды, чтобы отдышаться настолько, чтобы встать и не упасть.

Двор молчал. Потом я отпустил.

Убрал руку с локтя, скатился в сторону, встал на колено, встал на ноги. Всё.

Он лежал ещё секунду, потом сел. Потрогал затылок — там, где была моя ладонь, — и посмотрел на свою руку.

На руке ничего не было. Ни крови, ничего.

Он посмотрел на камень. Потом на меня.

Он всё понял. Он лучше всех во дворе понял, что именно с ним сейчас произошло и чего с ним не произошло.

Меня трясло.

Стоял я прямо, спокойно, руки опустил, дыхание держал через нос — а трясло меня так, что я боялся, как бы не застучали зубы.

Сердце шло за сто восемьдесят. В глазах плыли чёрные мухи по краям. Спина горела так, что хотелось выть.

Восемь секунд.

Восемь секунд, и я был пустой.

Я стоял посреди двора перед шестьюдесятью людьми, которые в эту минуту решали, кто я такой, и главной моей задачей было не сесть на землю.

Я простоял, наверное, минуты полторы.

Потом кто-то — я разглядел только, что это был Мастер, — коротко хлопнул в ладоши. Один раз. И двор загудел.

Через полчаса, когда всё кончилось и люди начали расходиться, я ушёл за крайний дом, к обводу, где никого не было.

И там меня вывернуло.

Стоял, упершись ладонью в стену, и меня выворачивало ячменной кашей, съеденной утром, и потом ещё минут пять сухо и впустую.

Потом я сполз по стене и сидел на земле, пока не перестали дрожать колени.

Восемь секунд работы. Двадцать минут расплаты.

Один раз в жизни я уже делал это же самое и почти так же.

Аденский залив, досмотр, трюм, проход между ящиками шириной в плечи. Человек вышел сбоку с полутора метров, и у него в правой руке был кухонный нож, которым режут верёвку и рыбу. Он был напуган до потери разума и не бил — тряс им перед собой и орал.

Я шагнул к нему, а не от него, положил ладонь на его запястье сверху и прижал руку с ножом к его же бедру.

И держал. Больше ничего.

Через двадцать секунд он выпустил нож, потому что рука затекла. Через минуту сидел на ящике и пил воду из фляжки Гагарина. Ему было восемнадцать, он был кок, и он прятался в этом трюме с самого начала, решив, что за ним пришли убивать.

Гагарин потом сказал: «Командир, я думал, ты его положишь». Я ответил, что положить всегда успею.

Я сидел за домом, вытирал рот и очень спокойно думал о том, что если бы Обрыв продержался хотя бы полминуты — не победил, просто продержался, — я бы сейчас лежал во дворе.

Никто этого не знал. Двор в это время рассказывал друг другу, как чужак уложил лучшего лодочника, не сходя с места.

И вот это и есть репутация. Люди видят восемь секунд. Двадцать минут за домом они не видят никогда.

Я потом всю дорогу на этом и держался. Разница только в том, что дальше цена росла.

Дальше был ход, который я придумал ровно в ту минуту, когда встал на ноги, и в котором до последнего не был уверен.

Я подошёл к середине круга и поднял с камней нож.

Народ притих. Все ждали, что я его надену.

Я развернулся к Обрыву, подошёл, присел рядом с ним на корточки и протянул ему нож.

Рукоятью вперёд.

Точно так, как в первый мой день Спираль протянул его мне.

Во дворе никто не издал ни звука.

Схема была не моя. Я её у него и взял.

Спираль тогда, при всех, вернул мне мою же отобранную вещь — и превратил её в подарок. Не отобрал, а дал. И тем самым записал на меня долг, который я до сих пор ношу тремя брусочками на плоском камне.

Я эту схему разобрал и повторил.

Только теперь ситуация выворачивалась наизнанку. Потому что взять нож у меня из рук Обрыв мог только одним способом: приняв его в подарок от чужака, которого он у всех на глазах только что не смог свалить.

Он бы получил нож.

И перестал бы быть тем, кто его выиграл.

Я сидел перед ним на корточках, держал клинок за лезвие и очень хорошо понимал, что это не благородство. Это была подножка, поставленная так, чтобы упал не он, а тот, кто всё это затеял.

Обрыв смотрел на нож долго. Потом на меня.

Он не был дурак. Ни капли. Он всё просчитал, я видел, как он это делает, — точно так же, как вчера на берегу пересчитывал, во что ему обойдётся сказанная правда.

Он поднял руку и отвёл клинок от себя.

Ладонью. Мягко. Как отводят угощение, которое не по чину.

И сказал три слова, громко, на весь двор.

Я потом узнал, что он сказал: «Он при тебе».

Не «оставь себе». Не «мне не надо». Их оборот, тот самый, где нет глагола «иметь». Вещь не принадлежит — вещь при человеке.

«Он при тебе».

То есть: этот нож находится там, где ему следует находиться.

Спираль вышел в круг.

Я ждал, что он разозлится. И он, конечно, разозлился, но я это увидел только по одной детали: он на секунду задержался, прежде чем заговорить.

Один раз за восемь дней.

Потом он заговорил, и заговорил спокойно и с той же ровной интонацией, что всегда, и говорил минуты две.

Из этих двух минут я разобрал слов пятнадцать, и ещё пятнадцать мне вечером объяснила Тисса, и суть была такая.

Правило соблюдено. Оружие рода при том, кто способен его удержать. Это проверено, все видели.

Но раз оружие рода при чужаке — значит, и защита рода частью лежит на нём.

С сегодняшнего дня Курса стоит при Амассе.

Вот тут я восхитился.

Я в жизни проигрывал аппаратные бои, и я знаю, как выглядит человек, который проиграл и делает вид, что так и задумал. Это всегда видно.

Тут было не то.