Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 106
— Курса.
Он записал узелком на шнурке.
Я на это смотрел и не сразу сообразил, что именно сейчас произошло.
Полтора месяца я воевал со шнурами. Я снимал шнур с волос пленного, я считал на нём узлы при луне, я объяснял двумстам людям, что четвёртый участок — это люди и что каждый узел на нём — чей-то ребёнок. Я вытащил из носового сосуда четыре таких шнура и смотрел на них до темноты, и на одном стояло одиннадцать.
А теперь сидел на песке и смотрел, как торговец завязывает узелок. Один. На мне.
Он не считал меня товаром и не имел в виду ничего дурного. Он вёл счёт, потому что человек, который возит людей и груз через море, обязан вести счёт, иначе он не торговец, а дурак.
Просто это было ровно то же движение.
Тот же шнур, тот же палец, тот же узел.
Я два месяца доказывал, что человека нельзя записать узлом.
Я стал узлом за одну секунду и не сказал ни слова. —
Утром, на песке, пока грузились, я подошёл к Пияссе.
Он сидел на корточках и правил кромку медного лезвия — того самого, шестого, которое мы не взяли, и он теперь доводил его для себя. Я попросил камень.
Он отдал не глядя.
Просто протянул через плечо и продолжил разглядывать лезвие на просвет.
Я спросил, откуда камень.
Он пожал плечами. Сказал — выменял. Давно. На берегу.
Я спросил, у кого.
Он ответил не сразу, потому что вспоминал, и вспомнил плохо: у кого-то, кто продавал всякое, лет десять назад или больше, и там таких было несколько, и он взял этот, потому что плоский и не жирный.
Хороший камень, сказал он. Ровный.
Я держал в руках плоскую серую плитку с ладонь величиной и толщиной в палец. Мелкозернистую.
Камень был не наш: на Саринте такого нет, у нас известняк и сланец, а этот был плотный, ровный, чуть маслянистый на ощупь, из тех, что хорошо держат кромку.
Нижняя сторона была вылизана до блеска: десять лет по ней ходило железо, вернее, медь.
А верхняя — нет.
На верхней шли ямки и чёрточки. Тремя рядами.
И одна грань была отколота.
Свежо. То есть свежо по камню: скол светлее остальной поверхности, кромка острая, не заглаженная, не запылившаяся до конца. Не десять лет назад. Может, год. Может, два. Плитка была больше.
От неё отбили кусок.
Я сел на песок и стал разбираться, и разбирался я как учили: сначала измеряю, потом думаю.
Ямки. Круглые. Одинаковые. Диаметром миллиметра три. Не выщербины и не следы работы: выщербина неправильная, а эти были круглые все до одной, одной глубины, сделанные одним инструментом с одного удара.
Чёрточки. Короткие канавки. Длина — ровно втрое больше диаметра ямки. Не «примерно втрое». Втрое. Я проверил на семи.
Промежуток внутри группы — в одну ямку.
Промежуток между группами — в три.
Промежуток между большими блоками — в семь.
Один. Три. Семь.
Я сидел на песке бухты Калла с этим камнем в руках, и у меня в ушах стоял звон, и я не сразу понял, что это не звон, а я перестал дышать.
Один к трём.
Точка к тире — один к трём.
Пауза между знаками — одна точка. Между буквами — три. Между словами — семь.
Это не орнамент. Это код Морзе.
Первая мысль была: совпадение.
Я её отработал честно, потому что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, и я этому уже один раз научился, на четырёх пальцах Тавво, которые оказались не лодками, а ночами.
Совпадение — это когда случайные ямки случайно легли в правильную сетку. Хорошо. Считаем.
На камне было двадцать три полных группы и половина двадцать четвёртой.
Чтобы двадцать три случайные группы случайно оказались валидными знаками из тридцати с небольшим, существующих в азбуке, — это уже натяжка.
Чтобы они при этом сложились в слова — невозможно.
Чтобы слова оказались русскими — я даже не знаю, как это считать.
И потом.
Морзянка — не природа. Природа не делает пауз ровно в три раза длиннее.
Кто-то взял плоский камень, взял точку опоры, взял костяное или каменное острие и выбивал. Двадцать три с половиной группы, тремя рядами, с выдержанными интервалами. Это часа три работы, если руки хорошие.
Три часа человек сидел и выбивал в камне сообщение.
И вот тут я понял вторую вещь, и она была страшнее первой.
Он его не прятал.
Для любого человека на этом море — для Пияссы, для Кинта, для Акара, для всех — это узор. Насечки. Такие же, как на бирке, как на горшке, как на весле.
Никто никогда не спросит, что это.
Никто никогда не сможет прочесть.
Кроме одного-единственного типа человека.
Это не шифр. Это фильтр.
Я вытер камень о колено, потому что Пиясса капнул на него водой, и повернул к солнцу, чтобы ямки дали тень. И начал читать.
Морзянку я сдавал на втором курсе. Зрительная связь, световая сигнализация, обязательный курс, мичман Бабичев, лысый, злой, с указкой.
Учат её не по точкам и тире. Точки и тире взрослый человек не запоминает.
Учат по напевам — по дурацким словам, где ударный слог тянется, а безударный короткий, и ты просто поёшь про себя.
Восемнадцать лет не пользовался.
Всплыло за две секунды, целиком, вместе с голосом Бабичева, который орал: «Товарищ курсант, пойте! Молча никто не принимает!»
Первая группа.
Одна чёрточка. Три ямки.
Я произнёс это вслух, тихо, по-русски, себе под нос — как считают, когда сбиваются:
— Тире. Точка, точка, точка.
«Баа-ки-те-кут».
Б.
Вторая группа. Одна ямка.
— Точка.
«Есть».
Е.
Третья.
Две чёрточки, две ямки.
— Тире, тире. Точка, точка.
«Заа-каа-ти-ки».
З.
БЕЗ.
Я поднял голову.
Вокруг меня грузили лодку. Кинт таскал мешки. Тисса укладывала воду в носу. Пиясса ругался со своим гребцом из-за смолы.
Обычное утро на песке.
Я опустил голову и стал читать дальше, и дальше пошло быстрее, чем я успевал произносить, потому что язык медленнее, чем то, что у человека внутри.
Точка, тире, тире, точка — «пи-лаа-поо-ёт» — П.
Точка, тире, точка — «ре-шаа-ет» — Р.
Точка, тире — «ай-даа» — А.
Точка, тире, тире — «ви-даа-лаа» — В.
Точка, тире — А.
ПРАВА.
Тире, точка — «ноо-мер» — Н.
Точка, тире — А.
НА.
Три точки — «си-ни-е» — С.
Точка, тире, точка, точка — «лу-наа-ти-ки» — Л.
А.
В.
Точка, точка, тире — «у-нес-лоо» — У.
СЛАВУ.
БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ.
Я знал, чем это кончается.
Я знал это с четвёртой буквы.
Эту фразу знает любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей в определённых зданиях, и она вбита в голову намертво, и я мог бы дочитать её с закрытыми глазами, не глядя на камень.
Я всё равно дочитал.
Второй ряд.
Точка, тире, тире — В.
Тире, тире, тире — «оо-коо-лоо» — О.
ВО.
С. Л. А. В. У.
ВО СЛАВУ.
Третий ряд начинался.
Одна группа читалась целиком. Одно тире.
«Таак».
Т.
Я прочёл её трижды и трижды получил одно и то же. Т. Не Д.
Фразу, которая начинается на «без права на славу, во славу», я знаю наизусть, и любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей, знает её наизусть, и кончается она словом, которое начинается на Д. Тут стояло Т.
За ним шла половина ямки.
И дальше — свежий скол: светлая, острая, необработанная грань поперёк третьего ряда.
Кусок отбили.
Может, случайно: уронили, ударили, зажали в мешке между медью и точильными камнями. Может, не случайно.
Он ходит сейчас где-то по этому морю, в чьём-то мешке, между крючками и пемзой, и его тоже кто-то держит под лезвием.
Я сидел на песке и держал в руках плоский серый камень, на котором человек, которого я никогда не видел, неизвестно когда, неизвестно зачем, костяным острием, три часа подряд, выбил половину фразы, которую в моём мире произносят вполголоса.
БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ Т…
Я знал, чем эта фраза кончается у нас.