Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 102

Он не отказался отвечать. У него не было слова.

Я потом полгода думал, чего именно у него не было — слова или знания, — и склоняюсь к тому, что и того и другого: он всю жизнь возил чужой счёт и ни разу не видел того, кто его ведёт.

Про орден я вспомнил на девятый день, и вспомнил не вовремя. Мы делили трофеи.

Медь, сети, горшки, инструмент, две козы, обсидиан из грузового сосуда — всё, что осталось после того, как отдали хозяевам то, что было наше.

Делили по кругу, по домам, и делили честно, и спорили до хрипоты.

И кто-то — не помню кто, кажется, из нижнего ряда — предложил отдать мне долю Акара.

Довод был простой и человеческий.

Дом Акарру сгорел. Хозяин лежит. Долю всё равно надо кому-то отдать.

А чужак месяц дрался, вытащил мальчишку, придумал канаты, разобрал крыши, отбил источник и не дал убить тридцать пять человек.

Ему.

Двор загудел одобрительно.

Я стоял и смотрел, как двести человек, среди которых семь недель назад мне давали два черпака воды и записывали это на глину, единогласно решают отдать мне самую большую долю на острове.

И у меня всё внутри встало.

В феврале двадцатого меня вызвали и сказали, что представление ушло.

Комиссия к тому времени уже отработала и вынесла заключение: действия командира группы соответствовали обстановке, оценка вентиляционной шахты как непроходимой обоснована данными, имевшимися на момент разведки, задача выполнена. Всё правда.

Каждое слово — правда, я это проверял потом сотню раз, и всё сходится.

Награду вручали в мае.

Про сам обряд рассказывать нечего: строй, зачитывают, выходишь, разворачиваешься. Я это видел раз тридцать со стороны и знал наизусть.

А изнутри оказались три вещи, которых я не знал.

Первая — вес.

Коробочка весит граммов сто пятьдесят, и она маленькая, и её кладут тебе в ладонь, и ты стоишь и держишь её, потому что убрать некуда: карманов на парадном нет, а сжать в кулак нельзя, она квадратная.

Вторая — чужая рука.

Тебе жмут её человек, которого ты видел два раза в жизни. Ладонь у него была сухая и очень тёплая, и он держал мою секунды на две дольше, чем положено по строевому, и смотрел мне в лицо, и я знаю, что он при этом ничего плохого не имел в виду.

Третья — что я в этот момент считал.

Я стоял в строю с коробочкой в ладони и считал: три минуты. Двадцать три минуты воздуха, отданный резервный баллон, восемь минут себе, три минуты опоздания.

Все эти числа сходились. Они сходились и в заключении комиссии, и сходились правильно.

Я вышел, развернулся и встал в строй.

К Лене я приехал в июне.

Дочери было тогда четыре с половиной, и она меня помнила, и она мне показывала рисунок, на котором был нарисован папа под водой с рыбами.

Лена в тот вечер спросила меня один раз.

Она спросила: Серёжа мучился?

Она назвала его по имени. Не «он», не «муж», не «Ерёмин» — Серёжа, как называла двенадцать лет.

Я сказал: нет.

Это была правда: он не мучился, он не был ранен, он до последней минуты говорил спокойно и по форме.

Она спросила ещё: он знал?

Я сказал: не знаю.

И это тоже была правда.

Она не спросила меня, кто приказал ему остаться на переборке.

Она не спросила, был ли у него приказ, что делать, если удержать нельзя.

Она не спросила, почему я опоздал на три минуты.

Она не спросила ничего из того, что я приехал ей рассказать.

Я приехал сказать.

Я честно приехал сказать, и всю дорогу от Мурманска до Питера репетировал, и у меня было готово, и я даже знал, с какой фразы начну.

Я просидел у них шесть часов, ел пирог, смотрел рисунок с рыбами и уехал.

Я к ним ездил ещё два раза, в двадцать первом и в двадцать втором. Потом перестал.

Не потому, что тяжело.

Потому что каждый раз становилось всё труднее начать, а не начав, я сидел там как человек, который просто приехал в гости.

Я до сих пор ей не сказал.

Долю Акара я не взял.

Я объяснил это плохо и криво, и меня не поняли, и половина решила, что я набиваю цену, а вторая — что обиделся.

Я сказал: у меня нет дома.

Я сказал: доля даётся дому.

Я сказал: отдайте тем, у кого сгорело.

Настоящую причину я не сказал никому, и говорю её тут в первый раз.

Я один раз в жизни взял то, что мне дали за ночь, в которую я опоздал на три минуты.

Я взял это правильно, законно и по заслугам, и все были довольны, и никто ничего плохого не имел в виду.

И с тех пор я не могу.

А ещё я в тот вечер, сидя у чужого костра на чужом острове, поймал себя на одной мысли и от неё мне стало нехорошо.

Я пять лет считал, что виноват в одной вещи: в пяти словах, из которых не было выхода. Я эту вещь исправил. Я собрал правильную формулу, я отдал её Кинту, я заставил его повторить дважды.

А правильным оказалось её нарушить.

И если бы он её выполнил — я бы сейчас не сидел у этого костра.

Я сидел и очень отчётливо понимал, что не знаю, чего стоило моё правило и сколько оно стоит вообще.

Тисса нашла меня в тот вечер на террасах.

Я сидел на той же стенке, где мы сидели перед боем и где я сказал ей, что не успеем.

Она села рядом.

Мы просидели молча долго — мы к тому времени умели молчать вместе, и это, наверное, было единственным, что мы по-настоящему умели.

Потом она сказала:

— Ты уйдёшь.

Не спросила. Сказала.

Я не стал делать вид.

— Да.

— Когда?

Я показал на восток и развёл руками: не знаю. Скоро.

Она помолчала.

И сказала вторую вещь, к которой я не был готов совершенно:

— Я с тобой.

Я начал говорить, что нет.

Я начал говорить, что там неизвестно что, что там четыре дня гребли, что тут её мать, брат и дом.

Она меня выслушала и сказала одну фразу, и я замолчал.

Она сказала:

— Там мой отец.

И вот это было то, на что у меня не нашлось ответа ни тогда, ни потом.

Она не шла за мной.

Она шла туда же, куда я, по своему делу, и её дело было старше моего на четыре года, и оно было её собственное.

Я взял её за руку.

Мы просидели так до темноты, и ничего больше не случилось, и ничего больше не было сказано, и я не обещал ей остаться, и она не просила.

Мы оба знали, что я уйду.

Мы просто не знали, что я вернусь.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 26. Берег красного металла

Ветер сменился на семьдесят восьмой день.

Я это заметил раньше, чем кто-либо на острове, и заметил не потому, что умнее, а потому, что два с половиной месяца подряд каждое утро выходил на седловину и смотрел на воду.

Северный держался всё лето. Он гнал волну ровно, слева направо, и на нём с востока к нам не пройти гружёному — только порожняком и только вдоль цепи островов, с ночёвками.

А в то утро полоса ряби на воде лежала иначе. Ветер отпустил.

Я стоял на Тимбе и делал то, что делал всегда: считал.

И поймал себя на том, что составляю разбор.

Это, наверное, надо объяснить.

После каждой работы пишется разбор. Пишется не отчёт — отчёт пишется для начальства и врёт в обе стороны, — а разбор: что было задумано, что произошло на самом деле, где расхождение и почему.

Хороший разбор состоит наполовину из того, что не получилось.

Я сидел на камне на седловине острова, до которого не долетала ни одна радиоволна в истории радиоволн, и в голове у меня по пунктам складывался документ, которого никто и никогда не прочтёт.

Задача. Не допустить взятия поселения силами с моря.

Выполнена. Да.

Потери. Двадцать три убитыми, из них двенадцать боеспособных мужчин. Ещё четверо умерли от жажды после. Пятнадцать раненых, из них четверо не встанут. Сожжено одиннадцать домов. Стадо порезано наполовину. Три чёлна из пяти.

Противник. Из девяноста семи положено пятьдесят. Тридцать пять отпущены живыми. Двенадцать ушли на трёх чёлнах. Обе варды потеряны.