Кровь зимы (СИ), стр. 59

[2] Народная песня, Самарская обл. Запись О. Любавиной

Глава 32

Глава 32

— Закрой глаза, — мамин голос донесся издалека, и Кая закрыла. — Слушай… слышишь?

Крик.

И вой. Далёкий такой…

И страшный. Кая ныряет под толстое пуховое одеяло, она зарывается с головой, но всё равно продолжает прислушиваться к тому, что происходит вовне.

— Это ветер? — шепчет она.

— Ветер.

— Папа говорит, что ветра не могут проникнуть в Бастион.

— Могут. Ветер — это воздух, его не остановить каменной стеной, — у матушки мягкие руки. — Просто… здесь он тихий. И не все способны услышать.

— А я способна?

— Но ты же слышишь.

— Почему? Зачем он здесь?

— Ищет.

— Что?

— То, что потеряла Зима.

Кая вынырнула из-под одеяла.

— А что он потерял?

— Сердце, — сказала мама после недолгой паузы. — Зима потеряла сердце, и теперь ей плохо… очень плохо…

Ветер заплакал. И Кае стало жаль его, одинокого, отделенного от неё стеной. За стеной ведь плохо одному. А ветер явно был один.

— Тише, — мама приложила палец к губам, не позволив задать новый вопрос. — Потом… я расскажу тебе потом.

И где-то совсем рядом хлопнула дверь.

Отец вернулся? Нет, звук шагов другой. И он заставляет маму отступить.

— Ложись. Закрывай глаза. Спать пора, — сказала она.

Её губы коснулись лба. И потянуло в сон, но стоило маме выйти и Кая моргнула. Сон слетел, а она на цыпочках подобралась к двери.

— Зачем ты здесь? — мамин голос напряжён.

— Хотел тебя увидеть.

Шёпот. Но Кая слышит каждое слово.

— Ты утром видел.

— Мне мало. Сколько бы ни смотрел, мне всё равно мало. И мало будет… ты знаешь. Что ты со мной сделала?

— Это не я.

— Ты… почему тогда я схожу с ума? Стой. Не уходи. Я… я просто поговорить… я не сам. Меня твой муж послал, — это сказано было с немалым раздражением. — Точнее попросил, чтобы я… знал, что меня ты послушаешь.

— И что он хотел?

— Чтобы я сказал, чтоб его не ждала. Что он уезжает.

— Надолго? — а вот матушкин голос заледенел.

— На день или два. Или три… не смотри так! Душу выворачивает! Я ведь… я просто… он тебя не достоин! Он слаб! И тщеславен. И глуп, если не понимает, что творит.

— Ты не такой?

— Не буду врать. Такой, наверное.

— И жену имеешь, — это было сказано то ли с печалью, то ли с насмешкой. Та, прошлая Кая, не поняла, а вот нынешняя услышала.

— Имею, да…

— Уходи, — это мама произнесла тихо, но слово получилось тяжёлым.

— А если вдвоём?

— Вдвоём?

— Втроём. Я, ты и твоя Кая.

— Заберешь нас к себе?

— Не к себе. К тебе. Тише. Я знаю. Я сразу понял, откуда ты. Твои руки пахли зимой. Помнишь, как ты поднесла мне чашу? А я взял. И запах остался надолго… и твои волосы. Я касался их. Во сне. И это будто коснуться коры черного дерева, того, которое на старом холме… скажи, что я ошибаюсь.

Молчание.

— Врать ты тоже не умеешь. Здесь все умеют. Учатся с малых лет. А ты вот — нет. Ты другая. Он забрал тебя сюда. А я верну. Туда, где должны расти зимние деревья.

— Вот так возьмёшь и бросишь? Свой дом? Свою семью?

— Дом? Я долго думал, что мой дом здесь. А оказалось, что мы тут гости. Или родные, когда помощь нужна. Но всё-таки гости. А потому и тут, и там… К новому я так и не привык. Семья? Моя жена не позволяет мне приблизиться к колыбели. Я и сына своего вижу издали, а жену… жена она мне на словах да и только. Мать? Она правит моими руками. Пусть правит своими. У неё, честно говоря, получается лучше. А я… мне не так много и надо. Ты вот и…

— Уходи, — это матушка повторила с нежностью.

— Ещё скажи, что не мил…

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Слово было дано. Слово было услышано. И расплата… она коснётся всех. А я не хочу, чтобы тебя.

— Я не боюсь.

— Я не про страх. Я про то, что… кто-то должен остаться живым.

— Зачем мне жизнь без тебя?

— Чтобы однажды помочь…

— Кому?

— Моей дочери. Однажды она вернётся и ей очень нужна будет твоя помощь. И если ты действительно…

— Хочешь, клятву дам?

— Достаточно будет слова.

— Хорошо. Я… когда она вернётся, я помогу. Всем, что в моих силах… пусть даже в ней его кровь. А его я не прощу.

— За что?

— За то, что первым встретил тебя… и за то, что сделал с тобой.

Пахло дымом.

Дымила земля. Черная. Спекшаяся коркой, с трещинами, сквозь которые и просачивались сизые нити. И эти нити тянулись к самому небу. А то висело, такое нарядное и голубое.

Ненастоящее.

Кая теперь отчетливо видела эту ненастоящесть. И злилась. И молчала. И пялилась в это вот небо. А потом повернула голову и увидела поляну, покрытые копотью стены и людей…

Людей много.

Рядом, прижимаясь теплым плечом, лежала гончая, которая то и дело тыкала в Каю носом. А с другой стороны — другая гончая, призрачная, но вздыхавшая очень даже реально.

И между ними было тепло.

Хорошо.

— Очнулась? — человек, заслонивший небо и солнце, показался тенью, и голос у него был громкий.

Звонкий.

— Очнулась. Сесть сможешь? Давай, хватай меня за руку… вот так. Крепче. Хватка у тебя хорошая, молодец.

А у неё руки тонкие, и кажется, что если чуть сильнее сдавить, то сломаются. Кая позволила себе сесть.

Странно, но тело её не рассыпалось. Да и в целом, если так-то, всё неплохо. Звонка опустилась рядом.

— На вот, девочка, — в руки сунули флягу. — Давай, сделай глоток. Не бойся, просто травы… вот так, легче станет… пей, пей.

Травы были горькими и пахли застоявшейся водой, но Кая пила, потому что ей вдруг стало всё равно. Она ощущала себя настолько пустой, что эту пустоту можно было потрогать руками.

А отвар её заполнял.

Кая даже представила себя бутылкой, в которую переливают содержимое фляги. И хихикнула.

— Вот умница… — на макушку легла теплая рука. Да что там, она показалась обжигающе горячей. — Тихо, тихо… это сила. Я, конечно, так себе целитель, но тут пока дождёшься нормального…

Пустота схлопывалась.

А перед глазами прояснялось.

Звонка.

Она переместилась, присела на корточках и глаза её странные оказались на уровне глаз Каи.

— Дышишь?

— Да.

— И говорить можешь?

— Да. Наверное.

— Можешь. Помнишь, кто я?

— Звонка. Жрица…

— Посвященная.

— А есть разница?

— Конечно, есть. Жрицы… жрицы принимают силу и волю божества, и теряют немного себя. А посвященные — это те, кто может стать жрицей.

— Но может и не стать?

— Само собой. Если докажет, что готов приносить пользу храму другим способом.

— Ты доказала?

— Доказала.

Она больше не злилась. И не злила.

— Мы… они… где они? Дядя? И…

— Живы. Все. И дядюшка твой, чтоб его зимнолюды драли извращённым способом… развёл тут… и Бел тоже.

Бел — это Белогор? А когда она произнесла имя, голос дрогнул. И Кая заметила. А Звонка заметила, что она заметила и нервно дернула плечом. Плечи у неё узкие, и плащ с них стекает, что оперение с птицы.

— Не думай. Я место своё знаю… — рука потянулась к собаке и, перехватив за шею, дёрнула. — Мы обе с ней место своё знаем.

Гончая только хвостом по земле застучала и, вывернувшись, лизнула руку хозяйки.

— Как ты? Может, приляжешь? Я плащ дам.

— Нет. Я… пусто. Внутри, — получилось жалобно, пусть Кая и не думала жаловаться.

— А ты хотела. Такой поток силы пропустить и не сгореть? Пусто — это ерунда… это просто каналы потянуло. Силы.

— Каналы?

— Сила — как вода, — Звонка опустилась рядом и, разжав пальцы Каи, отобрала флягу. — А вода должна течь. Она и сама может русло проложить так-то, но лучше, когда есть каналы. Тогда разное и всякое построить можно. Впрочем, ты лучше учителей поспрашивай…