Кровь зимы (СИ), стр. 58
Метель не улеглась. Исчезла, сменившись рыхлым сизоватым туманом. И снова он прятал границы и стены, будто не было ничего — ни развалин, ни сада. И весь мир сузился до этой бесконечной поляны.
Она стояла у своей могилы, женщина с золотыми волосами, с мертвыми глазами. Губы её шевелились, только голоса слышно не было…
— Спина к спине, — рявкнул Волкво. — Девка, раз не ушла, то стой смирно, не вылазь…
И её запихивают между двумя спинами. И те сдавливают да так, что дышать сложно.
— Я… я могу, — Кая не пытается освободиться. — Что я могу?
Вот это правильный вопрос.
— Потяни силу. Позови источник. Если откликнется, то… — Волков даже не обернулся. — А лучше уходи, пока можно…
Земля под ногами вздрагивает и проседает. Камень вдруг становится мягким, и Кая чувствует, как в него погружаются ноги. Медленно, как в болото.
И уже нет камня. Он растекается темной жижей, а под ним, размокая, жижей становится и земля.
Пламя Волкова тотчас устремляется вниз. Жижа вскипает. И снова пахнет сперва волосом, потом и мясом, но ничего не меняется.
Только женщина подходит ближе. Настолько, что виден пушок, укрывающий её лицо.
— Не дари-ка ты мне злато,
Подари мне сам себя [1]…
Она обрывает песню и протягивает руки.
— Иди ко мне, любый мой… позволь обнять тебя… дай поцеловать уста твои сахарные…
При этом её рот раскрылся, и между губами протянулись те же белесые нити. Как будто кто-то пытался зашить этот рот, обрекая женщину на немоту. Но…
— Прижму тебя к груди, к самому сердцу…
За этой женщиной стояла вторая.
И третья.
И четвертая… и там, дальше, земля шевелилась, выдувая пузыри, выпуская…
— Твою же ж мать, Волков!
— Матушку не трогай!
— Да что у тебя тут творится⁈
— Сам охреневаю, не поверишь! — князь и Белогор медленно ступали по кругу, при этом умудряясь не выпускать Каю, и заставляя её тоже поворачиваться. — Не было ничего такого! Не было, я бы заметил!
Крик прозвучал почти отчаянно.
И тварь рассмеялась…
— Хоровод! — она хлопнула в ладоши. — Сестрицы, становитесь в хоровод! Давайте же, покружим добрых молодцев…
— Нельзя дать им собраться, — Белогор остановился.
А золотоволосая, ухватив двух других, потянула их, заставив идти за собой, будто и вправду собирала хоровод.
— Ты куда, голубь, ходил,
Куда, сизый, улетал… [2]
Девичьи голоса ударили по ушам, визгом, воплем. И Волков вздрогнул, пригнулся и зашипел…
— Бей!
Он и сам ударил, огненным хлыстом, вот только девицы отпрянули, и подхватили ещё двоих… в руках Белогора загудело пламя, чтобы выплеснуться хороводу под ноги.
И снова крутанулись твари, взметнулись белые юбки, хлопнув по ногам, а пламя зашипело и увязло в белизне. К хороводу присоединились ещё две.
И ещё…
— Что они делают? — тихо спросила Кая.
— Круг собирают.
— Это… ведьмы?
— Не совсем… тварь подчинила их души, вытянула жизнь, заменив… так, потом! Если выживем, — Волков крутанул рукой, и плеть взвилась, чтобы полоснуть круглолицую пухлую девушку по лицу.
И пламя зашипело.
И девица тоже.
Оскалившись, она рванула к Волкову, но другие не позволили разорвать кольцо из рук.
— Как соберут, то и всю силу объединят. И тогда нам конец… уходи, если сможешь.
Сможет?
Кая не знала.
И перстень молчал. И зверь прижался к ноге. Его рычание отдавалось в мышцы. Кая чувствовала напряженное тело, но… зверь не спасет.
А что спасёт?
То, что под землей. И она присела.
— Ты…
— Не мешай, — Волков оборвал Белогора. — Следи… давай, на счет… считать они не умеют, три семь девять…
— Ко девице ходил,
Я ко красной улетал
По ельничкам, по березничкам…
Кая погрузила руки не в землю — в труху. От камня остались редкие осколки. Белая дрянь обратилась в пепел, но этот пепел норовил прилипнуть к пальцам. И ещё лишал Каю возможности слышать. Отклика не было… а ей нужна земля. Та, жирная и живая.
Та, которая принадлежит Кае.
И Кая ей.
Надо…
Надо докопаться до земли.
Слева щелкнуло и запахло паленым. И справа. И потом одновременно… и снова попеременно. Руки вязли в дерьме, что прорастало на земле Каи. И под слоем пепла обнаружились нити вполне живые. Они были холодными и тонкими, и не рвались…
— Дядя, мне вниз… огня…
Волков не стал отвлекаться. Руку опустел и лицо опалило жаром. Кажется, волосы закрутились, и запахло… мерзко.
— По частому, по белому
По осинничкам…
Кая вскинула голову. Хоровод почти собрался… сколько их? Женщины двигались с нечеловеческой быстротой, и фигуры их превратились в смазанные тени.
Кая воткнула пальцы в раскаленную землю и прикусила губу, чтобы не взвыть от боли.
Горячо!
Не важно. Боль можно перетерпеть. Она умеет. Она справится… надо дотянуться. И рядом ткнулась в ямину костистая лапа гончей.
— Копай! — прошептала Кая. — Давай, быстрее…
Щелчок.
И рев живого огня, которому отвечает рев из глотки нелюдя. Но Кая даже не повернулась. Она разгребала землю, и остатки несгоревших нитей. Те резали пальцы, а сама земля, мелкие камни, осколки чего-то, забивались под ноги, и тоже причиняли боль.
И кожа слезала.
Кровь текла…
Она у неё получилось. Пальцы коснулись другой земли — жирной, той, запах которой она запомнила. И Кая уловила теплый и сонный отклик. И свет ощутила, который потянулся навстречу, чтобы обнять, успокоить. Но он столкнулся с зимой и тем, другим… и загудел, возмущённо да зло.
А потом…
Потом она позволила свету войти в своё тело, хотя это тоже оказалось неприятно. Кровь внутри стала горячей. И кожа. И кости. И… сила наполнила её до краёв.
Почти.
Там, внутри, было место, которое сила тронула и отступила. И снова тронула, и вновь отступила, откатилась, оставив пустым. А пустота эта, разбуженная прикосновением света, потянулась вовне, впитывая, втягивая холод зимы.
Замутило.
Кая сглотнула слюну. И… и холод никуда не делся. Он был в Кае, как был и свет. Разве возможно подобное? Или… пускай.
Сейчас не важно.
Сейчас важно другое… и холода, и света в ней слишком много. И Кая не удержит.
— Теперь я, — Кая распрямилась и Волков с Белогором расступились, дав ей дорогу. — Уходите…
Это она сказала хороводу, который кружил да вьюжил, да менял пространство, готовясь открыть дорогу кому-то или чему-то…
Не важно.
Движение замедлилось. А потом в сторону Каи понеслась волна силы, свирепой, зимней, которая смяла выросшую на её пути огненную стену. Пускай. Кая вытянула руку и волна впиталась в раскрытую ладонь, ушла внутрь и давление стало почти невыносимым.
Свет вскипел, требуя свободы.
— Уходите, — повторила Кая. — Это моя земля! И мой дом!
И свет, напоенный силой льда, всё же вырвался, выплеснулся, покатился волной, накрывая тварей.
Кая услышала крик.
И вой. Гортанный низкий голос. Он раздавался сразу и отовсюду, и свет тоже его слышал.
Свет чуял.
Свет… стремился. И летел. Его было много и в то же время мало, потому что в какой-то момент свет стал гаснуть, но тогда Кая потянула к себе лёд. Она плохо понимала, что делает, просто чувствовала, что так будет правильно. И сила, послушная её воле, словно её собственная, устремилась к ней.
Разве возможно такое?
Чтобы лёд и огонь… огонь и лед… чтобы вместе? Чтобы одно питало другое? И… кожа Каи вспыхнула белым пламенем. И руки. И волосы. И сама она, а следом и земля под ногами. И эта новая, злая сила покатилась во все стороны, стирая чужое.
И Кая успела услышать, как гаснет голос… а вот что он пел — не разобрала. Хотела, честно, но не вышло. Белое пламя было громким.
А потом Кая и вовсе упала.
[1] «Я вечор в лужках гуляла…» известна как народная песня, однако текст восходит к стихотворению «Незабудочки» русского поэта и переводчика Г. А. Хованского