Обухов: Сталинград. Том 2 (СИ), стр. 39

— Теперь было, — сказал Грачёв.

Бартош спросил про север — там, за заводами, погромыхивало по-прежнему, ровно, как погромыхивало всю неделю. Про север в сводке стояла одна строка: бои по ликвидации северной группы продолжаются.

— Значит, не всё, — сказал Бартош и пошёл довязывать ящик.

Праздновать половину затора плотогоны не приучены.

Приказ пришёл к двум часам: роте выделить команды на прочёсывание южных кварталов — с боем никто не ждал встречи, но сектора сдавались быстрее, чем до них доходили приказы о сдаче, и в подвалах оставалось всякое. Нашему отделению достался квартал при бывшей нефтеконторе: шесть домов, котельная, бомбоубежище под конторой.

Спускались в город по накатанной, мимо регулировщицы на перекрёстке — регулировщица стояла на ящике, в белом полушубке, и разводила два потока: наш, к центру, и встречный, из центра, серо-зелёный, бесконечный. Пленные шли уже без конвоя как такового — один боец на роту, и тот скучал. Навстречу нам протащился слух, обгоняя собственную колонну: в третьей от нас колонне видали генералов, целых шестерых, а самого фельдмаршала повезли отдельно, на легковой, и будто бы он попросил у нашего лейтенанта папиросу, а лейтенант не дал, потому что у самого кончились.

— Не дал, потому что кончились, — повторил Кабаков с наслаждением. — Вот это по-нашему. Это тебе не «гитлер капут», это правда жизни.

Квартал встретил нас уже привычно: из первых трёх подвалов вышли сами, по первому крику Недоли, — построились во дворе, бросили опустевшее оружие, старший спросил, куда идти, и повёл своих на перекрёсток, к регулировщице, не дожидаясь сопровождения. В четвёртом подвале лежали одни лежачие, и Грачёв ушёл на угол искать санитарную команду.

У пятого дома Недоля уже взялся за дверную скобу чёрного хода, когда Дуров, шедший позади, сказал негромко:

— Стой так.

Недоля застыл со скобой в руке, не довернув. Умение застывать в полудвижении он вынес ещё из ноября и содержал в исправности.

Дуров присел у порога. Снег перед чёрным ходом лежал нетронутый — в дом никто не заходил и не выходил дня три, — а дверь была прикрыта неплотно, на щёлку, и в эту щёлку, у самой петли, уходила проволока. Тонкая, вощёная, провисшая ровно настолько, чтобы не звенеть. Дуров повёл вдоль неё глазами, не трогая: проволока шла за косяк, вниз, в тень.

— Уходили — оставили, — сказал он. — С той стороны вязано. Через верх пойдём.

Через верх — окном первого этажа — вошли, посветили: за дверью, на ящике, сидела колотушка с взведённым запалом, и проволока была примотана к кольцу по-хозяйски, с запасом. Дуров резать её не стал — обошёл, вынул запал с той стороны, где вязали, и колотушку вынес во двор, держа отдельно от себя. В доме было пусто, чисто и выметено, и на столе стояла кружка с замёрзшей водой — уходили не в панике, уходили по порядку, прибрав за собой и оставив гостинец.

— Швабра ихняя где? — спросил Недоля, оглядев выметенный пол. — Порядок навели, гранату повесили. Это что за люди такие?

— Такие же, — сказал я. — Только им идти некуда, вот и прибираются.

Котельная стояла шестой.

Дуров глянул на снег у её приямка и поднял руку раньше, чем что-нибудь сказал. К спуску в котельную шли следы — свежие, ночные, поверх старых: заходило больше десятка, выходило — нисколько. У дверного косяка, на уровне пояса, была свежая царапина: заносили что-то тяжёлое и углом задели.

— Живут, — сказал Дуров.

Недоля прокричал в приямок положенное — выходить по одному, оружие вперёд, — и стены котельной ответили тем, чем в этом городе уже неделю не отвечали: очередью. Длинной, злой, на весь магазин. Пули высекли из приямка кирпичную пыль, и с чердака напротив свистнуло второй очередью — у них был ещё и верхний, в паре, по всей науке.

Все опали в снег, за кучи шлака. Верхнего снял бы Кабаков с MG, но MG остался на высоте — на прочёсывание ходят налегке, и за это всегда кто-нибудь платит. Верхний бил короткими, грамотно, прижимая нас к шлаку, а нижний из котельной молчал — ждал, когда полезем.

— Эсэс? — спросил Недоля, лёжа.

— Какая разница? — спросил я. — Люди с патронами и с планом. Савин-второй — бегом на угол, вернуть Грачёва, с ним — во двор напротив, на второй этаж, окно на чердак. Не соваться, огнём держать. Дуров — приямок с тыла: там угольный завоз, как в утюге. Недоля со мной. Ерёмин — слушать котельную, где у неё стенка живая.

Разбежались по одному, под короткие верхнего. Через три минуты из окна напротив ударила винтовка Грачёва — раз, другой, — и чердак съёжился: не попала, так объяснила. Верхний стал стрелять туда, где Грачёва уже не было; Грачёв с очкастой аккуратностью менял раму после каждого выстрела.

Ерёмин прополз вдоль котельной стены, приложился скулой к кладке у самого фундамента и показал мне на пальцах: у топки — трое или четверо, дальше, за стенкой, где бомбоубежище, — ещё, много, но тихие. Потом ткнул в стенку над собой: дымоход котельной шёл в этом простенке, и заслонка поддувала снаружи была на месте, довоенная, чугунная.

Открывать её Ерёмин не стал. Он снял с неё крюк, отвёл на палец и оставил так — щель. В щель из котельной тянуло тёплым и слышался голос: короткие команды вполголоса, по-хозяйски. Он послушал и показал ещё раз: у топки — старший, остальные по углам, на дверь и на завоз.

На дверь и на завоз. Про поддувало не думал никто и никогда — поддувало ниже колена, в него не входят.

В него и не входили. В приямок пошёл Недоля — в рост, шумно, с гранатой: стукнул ею о ступень, как о дверь стучат, и заорал по-немецки своё рязанское «раускоммен». Из котельной ударили на звук, сквозь дверной проём, веером — все стволы разом, на дверь, как было у них расписано. И на эти полторы секунды, пока их железо смотрело в пустой проём, я откинул заслонку, сунул в поддувало оба ствола по самые курки — поддувало выходило под топку, а у топки, боком ко мне, в трёх шагах, стоял их старший — и дал правым.

Картечь в упор не ранит. Голова старшего разлетелась на мелкие ошметки, забрызгав тех двоих, что жались у топки — по щекам, по погонам, по вскинутым стволам, и один из них закричал просто от того, чем стал его унтер и что теперь стекало у него по лицу. Автомат он бросил раньше, чем закончил кричать. Второй сел на уголь, где стоял, и поднял руки сидя, не пытаясь встать, — ноги ему отказали честнее, чем командование.

Левый ствол остался при мне. Из глубины, от бомбоубежища, никто не стрелял: там завыло, залязгало железом о бетон — бросали оружие на пол, — и в дверной проём, в тот самый, который они так грамотно держали, полезли руки. Много рук, пустых, вверх ладонями, вперёд самих людей.

Верхний с чердака стрелять перестал, как обрезало: слышал, чем кончилось внизу. Через двор было слышно, как он что-то кричит — не нам, своим, вниз, — и свои ему ответили одним словом, тем самым, всеармейским. Он спустился по пожарной лестнице с поднятыми руками, не дожидаясь, пока за ним придут, и по дороге вниз дважды останавливался показать, что рук не опускал.

Из котельной и убежища вышло двадцать шесть. Двое остались: старший — при топке, лишенный командирского органа — и пулемётчик у завоза, которого взял Дуров, когда тот развернул было ствол на приямок. Оружия натаскали горой: восемнадцать стволов, ящик колотушек, цинк патронов. Еды — ноль. В убежище, за стенкой, отдельно от людей, стоял сейф. Нефтеконторский, с орлом поверх замка — приклепали бляху. Синицына от него пришлось уводить под руку: сейф был заперт, ключей ни у кого, и это оскорбляло само его естество…

— Опишем как тару, — утешил я. — Груз неустановленный, мера — сейф.

Пленных строил во дворе тот, кричавший. Он стоял смирно, смотрел мимо всех, и на воротнике и лице у него подмерзали остатки унтера. Умываться он не стал — то ли не понял ещё, что можно, то ли понял, что снегом такое не моют.

К вечеру квартал сдавали под расписку коменданту — новорожденная должность, человек с полевой сумкой и без гарнизона. Комендант обошёл имущество, посчитал стволы, упёрся в сейф и спросил, что внутри.