Загадки Столетней войны, стр. 53
Она cлышaлa от одной женщины, по имени Жанна, жены мэра Обери из той же деревни, которая была крестной матерью самой же допрашиваемой Жанны, что она видела там упомянутых фей; но сама допрашиваемая не знает, правда это или нет. Далее она сказала, что никогда не видела упомянутых фей в деревне, в чем она вроде уверена, но не знает, видела она их в другом месте или нет. Далее она сказала, что видела, как девушки вешали гирлянды на ветвях дерева, и сама иногда там вешала их вместе с другими девушками; иногда они уносили их с coбoй, иногда оставляли. Далее она сказала, что после того, как узнала о необходимости прийти во Францию, мало играла и гуляла и старалась совсем не думать о развлечениях. И она не знает, плясала ли возле дерева после достижения зрелого возраста; но иногда она, несомненно, там могла плясать с детьми, причем больше пела, чем плясала. Далее она сказала, что есть там одна роща, которую зовут Дубовой, которая видна с порога отцовского дома и находится от него на расстоянии менее чем пол-лье. Она не знает и никогда не слышала, чтобы там собирались упомянутые феи, но она слышала от своего брата, что в их родных местах ходит слух о том, что у дерева Фей Жанна приняла решение действовать. Но она сказала, что это не так и о том же прежде говорила брату.
Разумеется, то, что Жанна была вынуждена изо дня в день в одиночку противостоять большой группе учёных богословов и юристов, было ни чем иным как моральными пытками. Но не стоит забывать о том, что всё это было вполне обычным на процессах по обвинению в ереси. И если процесс Жанны и отличался чем-то от других подобных процессов, то не какой-то особой жестокостью или злонамеренностью, а скорее тем, что судьи с большим терпением старались убедить подсудимую — по их мнению, исключительно упрямую и упорную девушку — смириться и признать правоту суждения церковного правосудия и мнения богословов. Епископ Кошон, обычно представляемый главным злодеем судилища над святой героиней, проявил стойкость перед давлением со стороны англичан, желавших, чтобы суд как можно быстрее отправил «ведьму» на костёр, и скрупулёзно придерживался процедуры церковного права.
Жанна во время процесса держалась очень достойно. Она не колебалась в показаниях и не меняла своего рассказа. Несмотря на то, что она сама заявила, что «не отличит А от Б», протоколы суда свидетельствуют о её остом уме. Например, когда один из судей, говоривший с сильным региональным акцентом, спросил её, на каком языке говорят её голоса, Жанна ответила, что они говорят намного лучше, чем задавший вопрос.
Дева проявила хорошее понимание политической ситуации. Она не дала возможности своим обвинителям никоим образом навести тень на Карла VІІ. Она наотрез отказалась передать содержание своих разговором с королём. В тех случаях, когда вопросы, задаваемые ей обвинителями и судьями, оказывались слишком, по её мнению, сложными, она ссылалась на волю Божью.
На вопрос, какой знак она дала своему королю в подтверждение того, что она пришла от бога, она ответила: «Я всегда вам отвечала, что вы не вырвете у меня этого признания. Идите узнавать у него самого».
На вопрос, клялась ли она не рассказывать о том, о чем у нее будут спрашивать и что касается процесса, она ответила: «Я уже прежде вам говорила, что не расскажу вам об имеющем отношение к нашему королю. И того, что касается нашего короля, я и теперь не открою вам».
На вопрос, знает ли она сама тот знак, который дала своему королю, она ответила: «Вы не узнаете этого от меня». А затем, так как ей сказали, что это затрагивает процесс, она ответила: «То, что я обещала держать в полном секрете, я вам не открою». И далее сказала: «Я это обещала при таких обстоятельствах, что не могла бы вам сказать этого без клятвопреступления».
Поскольку в то время ещё продолжался церковный раскол, судьи пытались втянуть Жанну в ловушку по этому весьма скользкому вопросу, но она с честью из него вышла:
На вопрос, получила ли она письмо от графа Арманьяка, который хотел узнать, кому из трех пап он должен повиноваться, она ответила, что этот граф написал ей какое-то письмо относительно этого; на него она дала ответ, причем среди другого там было сказано, что, когда она будет в Париже или в другом месте на отдыхе, лично даст ответ.
А что касается до нее самой, то она верит в господина Папу, который находится в Риме.
На вопрос, почему она писала, что даст в другой раз ответ о причине ее веры в того Папу, который находится в Риме, она ответила, что данный ею тогда ответ касался других дел, а не вопроса о существовании трех пап.
На вопрос, говорила ли она, что относительно трех пап получит совета, она ответила, что никогда не писала и не приказывала писать о трех папах. И она поклялась своей клятвой в том, что никогда сама не писала об этом и другим не приказывала писать.
Во время четвертого заседания трибунала Жанна призналась, что впервые услышала ангельские голоса в возрасте тринадцати лет, а также что к ней в видении явился архангел Михаил с ангельским воинством. Судьи, особенно епископ Кошон, ждали именно чего-либо подобного в показаниях обвиняемой. Церковь вполне допускала, что люди могут видеть ангелов и демонов, но чтобы видения считались ангелами, они должны были обладать определёнными характеристиками. Но это были такие богословские тонкости, о которых Жанна, не имевшая никакого, тем более богословского, образования, просто не могла быть в курсе. Когда Кошон начал её расспрашивать о подробностях её видений, Жанна стала раскрывать всё больше и больше деталей, стараясь убедить своих судей в том, что она действительно видела и слышала посланников Господа.
Пытаясь убедить обвинителей в собственной правдивости, Жанна сделала ошибку. Она рассказала, что во время её встречи с дофином, когда она пришла к нему просить поставить её во главе армии, чтобы вести её на помощь осаждённому Орлеану, ей было ещё одно видение. Она сказала, что видела ангельское воинство, причём один из ангелов держал золотую корону, по словам Жанны, указывая, что это знак Божий, что французское королевство должно принадлежать его законному наследнику. Епископ и другие участвовавшие в процессе богословы заключили, что поскольку ангелы не могут нести никаких физических объектов, видение Жанны с необходимостью должно иметь дьявольское происхождение.
Позже, на другом заседании, проводившемся в её тюремной камере 12 марта 1431 года, судьи пытались выяснить, почему Жанна носила мужскую одежду, и старались выставить этот факт как признак извращения. Они спросили, не было ли это по настоянию капитана Робера де Водрикура или, может быть, по совету её голосов? Жанна ответила, что «всё то хорошее, что я делала, я делала по повелению моих голосов». Она продолжила: «Если бы я сейчас оказалась в мужской одежде во главе моих воинов, мне кажется, что это было бы так же хорошо для Франции, как и до того, как я попала в плен».
На вопрос, хочет ли она иметь женскую одежду, она ответила: «Дайте мне ее, я ее возьму и уйду, иначе я ее не возьму. Я довольна теперешней одеждой, после того как богу стало угодно, чтобы я ее носила».
В итоге Жанну признали виновной именно по этим двум из первоначальных семидесяти пунктов обвинения. «Против приличия её пола и вопреки запрету Божественного закона… она совершила деяния противные Богу и людям, одеваясь в мужскую одежду, короткую, узкую, неприличную, как внизу, так и сверху… она одевалась в роскошные одежды, в золотое шитьё и меха, и не только носила короткие рубахи, но и одевалась в табарды (жилеты) и в уборы, открытые по обе стороны… Она всегда выступала с мужским головным убором, и с волосами, коротко подстриженными со всех сторон, в мужской манере».
Двадцать четвёртого мая 1431 года подсудимую вывели на построенный эшафот. Председатель суда объявил, что Жанна виновна в ереси и поставили перед выбором: исповедаться в своих грехах или же быть переданной светским властям и сожжённой на костре. Жанну перспектива огненной казни ужаснула, она явственно колебалась, пока читали приговор. В итоге она согласилась при стечении народа, что её видения были не от Бога. На записи её признания, которое она не имела никакой возможности прочесть, она поставила свой знак, документируя согласие. Епископ Кошон приговорил её к пожизненному заключению и поставил условие, что она обязана носить женскую одежду. Англичане были весьма раздосадованы, так как им требовалась казнь их упорного врага. И как оказалось, их желаниям было суждено сбыться.