Загадки Столетней войны, стр. 27
Маршал Бусико (один из французских военачальников при Азенкуре) был известен как автор стихов и баллад, и считался образцом галантности среди высшего западноевропейского общества. При этом он выступал за максимально жестокие методы ведения войны, в частности, считая, что тактика выжженной земли лишит врага — англичан — возможности кормить своё войско. Английские полководцы обычно не уступали. Об английских шевоше, целью которых было нанесение максимального урона и ущерба простому населению возможно большей территории противника, речь уже шла.
Функциями благородного сословия издавна считалось управлять подвластными землями, осуществлять правосудие, и защищать подданных. Многие из дворян искренне верили в эту миссию своего класса, выраженную поговоркой noblesse oblige, «положение обязывает». С другой стороны, было достаточно и тех, кто воспринимал собственные привилегии как должное, не особо перетруждаясь сопутствующими обязанностями. Иногда случались абсолютно из ряда вон выходящие казусы, как, например, с маршалом де Ре, рассказ о котором пойдёт в шестой главе этой книги. Но это было редкостью, как относительной редкостью были и те, кто просто забывал о своих обязанностях среди потока удовольствий. Впрочем, этому есть довольно прозаичное объяснение: большинство дворян было не слишком богато, их благосостояние напрямую зависело от состояния подвластного им хозяйства и зависимых крестьян, и им часто приходилось работать от зари до зари, управляя этим хозяйством, пусть обычно и не физически.
Статус благородного сословия существенно разнился от страны к стране. В Англии законы наследования были довольно жёсткими, титул и наследственные земли переходили практически исключительно только к старшему сыну. Поэтому число титулованной аристократии держалось в достаточно строгих рамках и не превосходило полусотни семей. Количества их представителей просто физически не хватало для заполнения многочисленных должностей в государственном аппарате, и королевскому правительству приходилось гораздо шире, чем на континенте, привлекать нетитулованных людей. Это создавало возможность довольно существенного социального лифта. Например, семейство де ла Полов появляется на страницах истории во времена правления короля Эдуарда ІІІ как купеческое семейство из Йоркшира, с севера Англии. Проходит полвека, и они уже занимают прочные места среди аристократической элиты королевства, породнившись с королевской династией и приняв живое участие в кровавом водовороте Войны Алой и Белой Роз на самом высшем уровне.
По другую сторону Ла-Манша ситуация была иной. Все мужские потомки дворянина считались дворянами, соответственно, благородное сословие охватывало к периоду Столетней войны тридцать пять тысяч семейств, полтора процента населения, то есть в семьсот раз больше, чем в Англии. Это создавало огромный запас титулованных кандидатов на должности в государственном аппарате, соответственно, социальные лифты работали слабее, хотя всё же работали, как показывает пример Бертрана дю Геклена или братьев Бюро, о которых речь пойдёт ближе к концу повествования. Поскольку «голубая кровь» сама по себе предполагала наличие выдающихся способностей, особенно на поле боя, и поскольку это далеко не всегда соответствовало реальности, нередко французские высокотитулованные военачальники приводили свои армии к катастрофам, из которых страну помогла вывести крестьянская девушка-подросток Жанна д’Арк.
Ранее упоминалось, что долгом рыцарей считалась, среди прочего, защита слабых. С точки зрения средневекового общества, это означало два других сословия: священников и простой народ. Надо сказать, что стандартная для средневекового сознания формула о таком трёхчленном делении общества скрывала очень существенные различия внутри каждого из этих сословий. Граф или герцог мог иметь гораздо больше общего с епископом или с богатым купцом-горожанином, или с банкиром, чем с каким-либо бедным рыцарем, не сильно по своему образу жизни отличавшимся от крестьянина. Не учитывало такое деление и всё более заметного (хотя и всё ещё немногочисленного) слоя профессионального чиновничества и управленцев, вышедшего чаще всего из «простого народа», но по своей роли приближавшегося к благородному сословию.
В средневековом сознании каждое сословие имело определённые Богом функции: священники были обязаны заботиться о душе своей паствы, дворянство отвечало за организацию общества в мирное и военное время, а простонародье должно было трудиться, чтобы два других сословия могли более эффективно исполнять свой долг. При этом в каждом из сословий существовала чёткая иерархия, из которой не был исключён ни один член общества. Даже король, стоящий на самой вершине сословной пирамиды, был рабом Божьим. На противоположном её конце крепостной крестьянин был полным хозяином в собственной семье, руководя женой и детьми. Всю ткань общества пронизывали вертикали власти: рыцари, бароны, графы и герцоги стояли на достаточно хорошо осознаваемых ступенях иерархии, сотканной из вассальных отношений и взаимных обязанностей и прав. Епископы подчинялись Папе Римскому, и сами в свою очередь надзирали за тем, что происходит в многочисленных приходах их диоцез. В городах, стоявших несколько в стороне от этой системы, была собственная иерархия из союзов ремесленников различных профессий (цехов и гильдий), обеспечивавших городское самоуправление через механизм выборных городских советов, где обычно наиболее весомым было слово богатейших городских семейств. Даже в деревне были свои старейшины, осуществлявшие контроль за жизнью элементов общественного организма.
Церковь была наиболее важным социальным институтом средневекового общества. Её роль далеко выходила за рамки чисто духовные. Она выполняла роль социальных служб того времени, распоряжаясь больницами, приютами для бедноты и сирот, убежищами для душевнобольных. В её состав входила целая система монашеских орденов, которые могли специализироваться в определённых ролях. Если францисканцы преимущественно проповедовали среди общественных низов, а доминиканцы занимались теоретическим (а нередко и практическим) богословием, то цистерианцы стояли на переднем крае средневекового технологического прогресса, развивая новые способы возделывания земли и присмотра за сельскохозяйственными животными.
Всё это требовало денег, и церковь была богата. В Англии доход церкви в несколько раз превышал годовой доход королевской казны. Один только «Динарий Святого Петра», фактически церковный налог, выплачиваемый Англией напрямую папскому престолу, составлял восемь с половиной тысяч фунтов (десять миллионов современных американских долларов). Это богатство само по себе приводило к тому, что высшая церковная иерархия была по уши замешана в мирские дела. С другой стороны, это также означало, что определить кого-либо из младших сыновей «по церковной линии» было вполне разумным шагом для многих семей, как благородных, так и простых.
Как раз в эпоху Столетней войны католическая церковь переживала крайне серьёзный кризис. Он начался с того, что после того, как в 1303 году на престол Святого Петра был избран француз Бенедикт ХІ, он предпочёл покинуть Рим с его бурно кипящей политической жизнью и соперничеством местных аристократических семейств, и перебрался в Авиньон, окружённый со всех сторон владениями французского короля. Как и ожидалось, во многих международных спорах (а церковь с её единой структурой, пронизывающей все страны Западной Европы, часто служила арбитром в многочисленных дипломатических конфликтах) Папа Римский принимал сторону монарха Франции (о роли Папы Римского в уничтожении Ордена тамплиеров шла речь в первой главе этой книги).
В 1377 году папа Григорий ХІ всё же вернулся в Рим, но вскоре умер. В итоге различные группы кардиналов избрали двух соперничающих между собой пап. Один из них остался в Риме, другой правил из Авиньона. Это был скандал, подорвавший авторитет католической церкви, и покончить с этой ситуацией удалось только спустя несколько десятилетий, в первой четверти XV века. Но пока он длился, страны Европы могли выбрать, какому именно папе подчиняться. Так получилось, по странному стечению обстоятельств, что Франция признавала папу в Авиньоне, а Англия — в Риме, потому что очень удобно считать своего военного противника ещё и еретиком-раскольником.