Предвестник (ЛП), стр. 76

— Осмелились существовать, — кряхчу я, выдергивая очередной сорняк. Грязь летит мне на колени. Я стряхиваю ее и продолжаю.

Талиесин бормочет что-то еще, прежде чем уйти, но я его не слышу.

Потому что шум в голове исчез. Я продолжаю работать, пока руки не сводит судорога, а плечи не начинают гореть огнем, пока солнце не скрывается за горизонтом, а луна не погружает все в тени. И когда я плетусь в дом: с грязью под ногтями, с кровью вперемешку с грязью на изодранных ладонях, злая и снова живая. Лишь тогда наконец-то я чувствую, что нашла место, которое когда-нибудь смогу назвать домом.

Мне просто нужно за него побороться.

К концу следующего дня ничего еще не исправлено, но я разделила задачи, разбив сад на зоны, которые могу приводить в порядок по очереди. Первая уже почти расчищена.

Как и моя голова.

Как будто каждый сорняк, вырванный из земли, освобождает место для новых вопросов, планов и мыслей, но все возвращается к одной и той же проблеме.

Инквизитор избегает меня.

Я ищу его и нахожу скрывающимся в своем кабинете.

— Что? — бурчит он, не удостаивая меня взглядом, не отрываясь от очередного кризиса, который он сегодня ставит выше общения с живыми людьми.

— Я хочу тренироваться. — Слова вылетают на одном дыхании.

Я не могу позволить себе передумать. Не после того, что случилось в лесу. Не после…

Его плечи напрягаются, он медлит, прежде чем наконец поднять глаза. Но он просто смотрит на меня. Изучает меня так, словно я тоже какой-то ебаный пиздец, и он не знает, с чего начать.

— Это была твоя идея. — Может, ему нужно напоминание, или, может быть, он хочет увидеть, что я, наконец, готова сдаться и сделать все, как он хочет.

Его взгляд скользит к моим рукам и фокусируется на коже, виднеющейся из-под закатанных рукавов рубашки.

— Нет, — коротко бросает он и возвращается к своим бумагам.

Мой мозг спотыкается об это одно-единственное слово, и мне приходится потрясти головой, чтобы перезагрузиться.

— В смысле? Почему нет?

— Твои ожоги еще не до конца зажили. — Он откидывается в кресле и скрещивает руки на груди, челюсть сжата, идеальные губы готовы нанести следующий удар.

Ублюдок.

Я упираюсь руками в его стол и свирепо смотрю в ответ.

— Я в порядке.

Я пользуюсь мазью. Мне больше даже не нужны повязки. Да, кожа все еще тонкая и розовая, и осталось несколько волдырей, но нет ничего такого, что мешало бы мне поднять меч.

— Они не в порядке. — Он кивает на мои руки, затем возвращается к работе. — И я не вложу клинок в твои руки, пока они не заживут.

К щекам приливает жар.

— Ты сказал мне заслужить ответы, — говорю я. — И как мне это сделать, если ты даже не смотришь на меня дольше минуты?

Инквизитор поднимает голову и нарочито внимательно рассматривает меня. Его лицо — маска того самого раздражающего самообладания. Но когда его взгляд доходит до моих рук, он прищуривает глаза и хмурится.

Я опускаю взгляд на кровавые порезы и царапины, покрывающие тыльную сторону ладоней, на грязь, въевшуюся между пальцами. Немного грязи упало и на его Очень Важный Стол. Я отстраняюсь и прячу руки за спиной, но не извиняюсь.

Некоторое время он молчит, а когда, наконец, заговаривает, в его словах проскальзывает тихое рычание:

— Что ты с собой сделала?

— Я просто копала себе могилу, — бормочу я, и тут же жалею об этом, когда на его лбу появляется складка. — Семь кругов ада, я была в саду. Это что, запрещено? Неужели он наконец-то превратился в ту кучу дерьма, которую ты себе и представлял?

— В саду? — переспрашивает он, словно ослышался. Как будто это занятие ему в диковинку. Учитывая, в каком состоянии сад находится, возможно, так оно и есть.

Я закатываю глаза и киваю.

Между его бровями пролегает слабая морщинка.

— И почему ты не используешь перчатки?

— Не смогла найти.

Не то чтобы я сильно старалась. Но его внимание задерживается на моих руках, все еще спрятанных за спиной, дольше положенного, и я вздыхаю.

— Это просто грязь. Я отмою их, а пока ничего трогать не стану.

Наконец, он поднимает глаза на меня.

— Спросишь еще раз, когда будешь целой и невредимой.

Я давлю в себе крик и даже подумываю его придушить, но потом резко разворачиваюсь и ухожу. Потому что удушение не принесет мне никакой пользы. Инквизитор всегда будет где-то поблизости, чтобы превращать мою жизнь в ад… даже если я его прикончу.

Но на следующее утро у подножия фонтана меня ждет чистый набор инструментов, а рядом — несколько пар аккуратно сложенных перчаток, сшитых из разных материалов.

Я стою там дольше, чем собиралась. В горле встает ком. Затем я сглатываю, натягиваю одну пару и принимаюсь за работу. Но я прислушиваюсь к шагам, и часть меня боится, что он вернется в сад.

А другая часть надеется, что так оно и будет.

ГЛАВА 24

Зимний дождь в Веннаро показывает свои зубы. Он злобно впивается мне в щеки, его холодные капли стекают по шее сзади и пропитывают воротник толстого свитера. Он не прекращался все те три дня, что я возилась в саду. Неудивительно, что все забили на уход за ним.

Но после нескольких дней добросовестного труда заросли в самой восточной части сада почти исчезли. Там снова стала видна земля. Темная почва теперь готова к посадке луковиц, кустов и всего остального, у чего есть хоть какой-то шанс выжить, если земля промерзнет. Трудно сказать, принесет ли зима сильные холода, или просто продолжит плеваться в нас дождем. К полному раздражению осцена, мертвое дерево на краю сада теперь превратилось в пень.

В знак протеста моя тень повадилась сидеть в ветвях соседнего дерева и наблюдать за мной. На этом дереве тоже видны следы той же гнили, что убила то, другое. Но в книге Икароса я ни хрена не нашла о том, что могло бы его спасти. Впрочем, я не поняла и половины из того, что прочитала. К тому же, до сих пор я не почувствовала ни малейшего проблеска магии, пробуждающейся в моей крови.

Пока я тащу лопату к пню, прямо у меня над головой пикирует осцен, а затем приземляется на соседнее дерево с жалобным карканьем.

— Я посажу новое, — обещаю я, вгоняя лопату под почти сгнивший корень.

Я наваливаюсь на черенок всем весом, и корень неохотно поддается. Мокрая земля с чавканьем засасывает лезвие. Налегая на лопату, я давлю сильнее, пока плечо не пронзает боль, а поясница не начинает ныть. Пока не начинает болеть все тело.

Но эта боль кажется меньшим злом, чем мысли, так что я продолжаю.

Корень с треском лопается, и я отшатываюсь на шаг назад. Дыхание на холоде клубится паром, и я опираюсь на лопату, чтобы отдышаться. Осцен надо мной топорщит перья, словно давая понять, что он думает о продолжении этого занятия.

— Я постараюсь спасти то дерево, — я киваю на дерево, на котором он сидит.

Его клюв открывается, издавая такое пронзительное карканье, что у меня сводит челюсти. Затем он скачет по ветке, подбираясь ближе, чтобы руководить работой, словно он здесь хозяин.

Веду переговоры с птицей. Вот до чего я докатилась, но это лучше, чем сидеть в своей комнате в ожидании следующего раза, когда меня наебут Звезды. Или тащить вещи Кирена в Беллаторум. Заставлять себя отдавать их незнакомым людям. Лучше, чем отпускать те его частички, которые я еще могу удержать в руках. И раз уж Инквизитор отказывается меня тренировать…

Хотя мои ожоги почти зажили и остались лишь крошечные волдыри.

Чтоб его пустота поглотила.

Я заношу лопату, представляя, что следующий корень — это его прекрасное лицо, когда на меня падает тень.

— Вы так и не пришли ни на один урок, — говорит Эдриан.

— Не уверена… — Кряхчу я, вонзая лезвие в разбухший корень. — … почему вас это удивляет. — Эта ебаная штуковина никак не поддается. — Тяжело дыша, я отступаю на шаг и бросаю на мужчину взгляд. — Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответы.