Предвестник (ЛП), стр. 77

Что толку? Потомки будут жить. А такие, как я, такие, как Кирен — нет. Это лишь очередное доказательство того, что жизнь несправедлива. Что Звезды выбирают любимчиков, а на остальных кладут хер. Не то чтобы мне нужны были дополнительные доказательства этого.

— Я так и подумал, когда вы оставили книгу. — Он прячет руки в рукава мантии, озираясь с недовольной лицом, как будто только сейчас понял, что на дворе уже почти двенадцатый месяц и ему стоило бы надеть теплый плащ.

— Дайте угадаю, вы притащились сюда только ради того, чтобы дать мне пару уроков древнего языка? — От него вполне можно было такого ожидать.

— Я пришел убедиться, что вы живы.

Грудь сжимается, но я игнорирую это.

— Возможно, вы единственный человек, которого это волнует.

— Вас искали. Ленора проверяла в библиотеке, — говорит он мне.

Я закатываю глаза так сильно, что становится почти больно.

— Я все это время была здесь. Видимо, она не очень-то старалась.

— Она сказала, что вы не спускаетесь есть со всеми за общим столом.

Я возвращаюсь к корню.

— Я была занята. И уверена, у всех вас есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. — Я снова кряхчу, мысленно умоляя осцена спикировать вниз и прогнать его. Эдриан кажется мне суеверным типом, но птица, наконец, притихла, словно соглашаясь с причиной его визита.

Предатель.

— Она беспокоится, — говорит Эдриан.

Сейчас он звучит точь-в-точь, как Инквизитор.

— Я в порядке.

Я не отрываю взгляда от земли, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Но лопата соскальзывает, цепляясь за корень, и я лечу вперед, едва успев выставить руки, чтобы не впечататься лицом в грязь.

— Это заметно, — безразлично замечает он.

— Я думала, вы хотели от меня именно этого.

Я бросаю проклятый Звездами пень, и возвращаюсь к другому своему проекту: неглубокой траншее, выкопанной для луковиц, которые я нашла в сарае. Им нужна холодная зимняя земля, чтобы пустить корни, прежде чем они смогут зацвести весной. Если от них вообще будет какой-то толк.

Как только я меняю направление, осцен опускается на пень, всем своим видом показывая, что собирается там поселиться, чтобы я не смогла продолжать его рубить.

— Да подавись ты этой хреновиной! — ору я на него.

Я опускаюсь на колени и тянусь к корзине с луковицами.

Но Эдриан поворачивается к птице и замирает.

— Всемогущая Пустота, неужели это…

Я чуть поворачиваюсь, наблюдая, как он ее изучает.

— Это просто птица.

— Я не видел их целую вечность.

— Птиц? — я качаю головой и бросаю еще одну луковицу в траншею. — Вам надо бы почаще выходить на улицу.

Но он не слушает. Капли дождя собираются на перьях птицы, но она не улетает со своего поста, оставаясь абсолютно невозмутимой, пока Эдриан подходит ближе, не сводя с осцена глаз, словно увидел привидение.

— Со времен войны, — продолжает он, скорее обращаясь к самому себе.

По спине пробегает дрожь, и я выпрямляюсь, стряхивая грязь с перчаток на землю. Больше пятисот лет. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Но это все равно, что иметь под рукой живой учебник истории, и я не могу удержаться.

— На них охотились уже тогда?

Люди всегда были такими суеверными?

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своем вопросе.

— Нет, пока не пал орден Равенелла, — наконец произносит он.

Я сглатываю. Это неудивительно, но почему-то все равно грустно.

— Я никогда этого не понимала, — признаюсь я. — Мы ведь все еще используем ноктиметрию.

Эдриан пожимает плечами.

— Люди всегда выбирают из истории те куски, которые им выгодны, и пытаются переписать все остальное.

— И поэтому они обвинили во всем птиц?

Я смотрю в проницательные, умные глаза осцена. Это просто животное. Но я слишком хорошо знаю, как легко страх превращает простую истину в угрозу.

— Это же глупо.

Эдриан меня не поправляет. Он делает еще шаг к пню, и я съеживаюсь, ожидая, что птица испугается и улетит.

Но она сидит на месте.

— Орден Равенелла никогда не был хорошим или плохим. Люди забыли об этом, — тихо говорит он. — Власть ненавидит то, что не может контролировать. Другие покровители видели в ордене Равенелла угрозу своей собственной магии, поэтому позволили всем поверить в худшее. Вот почему даже сейчас некоторые из них хотят твоей смерти.

Прямо как у осценов.

Неприятное покалывание ползет по коже.

— А где были вы во время войны? — спрашиваю я.

Я вообще хочу это знать?

Его взгляд не отрывается от осцена.

— Пытался ее остановить.

Не совсем тот ответ, которого я ожидала, но с ним всегда так. Со всеми людьми, которых Инквизитор собрал в этом доме. Только Ленора — та, кем кажется. А значит, в любую минуту я могу узнать, что на самом деле она наемная убийца.

— Полагаю, вам это удалось.

Пятьсот лет мира без малейшего намека на угрозу, пока я не уронила каплю своей крови в дурацкий колодец и не пустила все по пизде.

Но он качает головой.

— Я потерпел неудачу.

Я открываю рот, чтобы спросить, что это, блядь, значит, но не успеваю. Эдриан опускается на корточки, уставившись прямо на осцена. У меня перехватывает дыхание, когда птица смотрит на него в ответ. Она не двигается. Не хлопает крыльями. Просто склоняет голову и не уступает позиций.

— Я был там, когда пал орден Равенелла, — бормочет он.

Я опускаюсь на корточки, не смея его перебивать.

— Я пытался до них добраться. — Его слова звучат так отстраненно, что почти отдаются эхом, словно он снова перенесся туда. — Но не смог.

Осцен скачет вперед и издает тихое щелканье, и я понимаю, что затаила дыхание. Эдриан протягивает руку, птица легонько щиплет его за палец и взлетает, растворяясь в низкой пелене облаков над нами.

Эдриан выходит из оцепенения и поворачивается ко мне, но в его карих глазах остается что-то обнаженно-болезненное.

— Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

— Вы правда в это верите? — Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

— После такого начнешь верить во что угодно. — Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. — Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

— Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. — Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. — Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

— Было страшно? Когда вы… вернулись?

Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

— Я боялся того, кем я мог стать.

— Почему? Что вы знали о потомках до этого? — спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

— Я пережил Последнюю Войну, — говорит он. — И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

— И на что же они способны?

— Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. — Он усаживается на брошенный пень. — Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

— На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

— Погодите. Король тоже был потомком?