Предвестник (ЛП), стр. 75

Я свирепо смотрю на него.

— Я не знаю древнего языка, потому что я не… Сколько вам вообще лет?

— Примерно пятьсот тридцать четыре. Но, возможно, на пару лет я сбился со счета.

Этот ответ выбивает у меня воздух из легких, и мне требуется минута, чтобы перевести дух.

— Вы жили во время Последней Войны.

По его лицу пробегает тень.

— Да.

Пятьсот лет спустя, а это все еще преследует его. Это не сулит мне ничего хорошего в плане того, как дальше двигаться мне.

— И уже тогда вы были потомком?

Что-то неприятное закипает в груди. Любопытство меня до добра не доведет.

— Нет. — Он сдвигает свои записи в стопку. — Это случилось позже.

Я хочу понять. Мне нужно понять. Пока все это не смыло меня, как волной, так, что я не смогу найти дорогу назад. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

— Полагаю, поэтому вы и знаете древний язык.

— Пятьсот лет это вряд ли древность. — Кажется, он даже оскорбился от этой мысли, но, в конце концов, он тянется к книге. Прищурившись, он изучает страницы, а затем чертыхается. — В комплекте с бессмертием должно идти зрение получше.

— Я думала, она даст мне ответы о… обо всем этом. — Я неопределенно машу рукой в сторону груди, где под колючим поношенным свитером спрятана моя метка ворона. Между простым совпадением и ситуацией, когда Звезды бьют тебя по лицу, чтобы заставить обратить внимание, есть разница. Не может быть такого, чтобы только по простой случайности я оказалась здесь — с Инквизитором, с этой тайной, с этой меткой.

— Я могу научить тебя ее читать. — Он откладывает книгу и вздыхает. — Всегда лучше уметь находить ответы самостоятельно. Но в этом тексте нет тех ответов, которые ты ищешь.

Он встает и направляется к стеллажам, чтобы убрать книгу на место, словно вопрос уже решен.

Я сжимаю кулаки. Меня тошнит от того, что правду мне выдают дозированно, будто я могу подавиться, если проглочу ее слишком быстро.

— Я просто хочу знать, почему Звезды выбрали тебя и Инквизитора.

А не Кирена.

— Все непросто, — отзывается он, роясь на полке. Найдя то, что искал, он выдергивает книгу. — Звезды не объясняют свой выбор. Ты это знаешь. Для тебя они выбрали другой орден.

— Лучше бы они этого не делали.

Он возвращается и бросает на стол другую книгу.

— Это не имеет значения. Решать, что с этим делать, все равно придется тебе.

— Я что, должна переписать свою судьбу? — этим здесь и занимается Эдриан? Прячется среди старых книг, надеясь наткнуться на инструкцию, как вернуть себе прежнюю жизнь? — Мне, что, притвориться, что они меня не пометили? Притвориться… — мой голос срывается. — …что эта метка его не убила.

— Нет, — ровно отвечает он, — Ты должна решить, кем ты хочешь быть.

Я смотрю на обложку, на пегаса, нарисованного на ней. И отодвигаю ее от себя.

— Я больше не та девушка.

Эдриан кивает на книгу.

— Но ты жива.

— Я не Икарос. — Я сглатываю. — Это не мое право по рождению.

Спасибо Звездам за это.

— Значит, ты Равенелл, и по этому праву тебе принадлежит вся магия. — Он пододвигает книгу ко мне. — И что ты собираешься с этим делать?

— Заведу ферму? — равнодушно отвечаю я.

— Решать тебе. — Он протирает очки и опускается на стул, уже возвращаясь к своим записям и загадкам, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я хочу магию моей семьи. Магию, которая помогает всему расти. А не ту силу, которую сулит мне моя метка. Я хочу знать, почему Звезды выбрали для этого именно меня.

Он ищет ответы пятьсот лет. Какие шансы найти их у меня?

— Сад выглядит отвратительно, — произносит он, не отрывая взгляда от бумаг. — Начни с него.

Я хмуро смотрю на него, но беру его дурацкую книгу.

Дойдя до главного холла, я не поворачиваю к лестнице. Я иду дальше, через задний коридор к кухне. Миную главный зал, где в массивном очаге потрескивает огонь. Игнорирую пустое пианино в гостиной. Я не останавливаюсь, пока не выхожу за парадную дверь, не утруждая себя раздумьями о том, куда иду. Ноги сами несут меня туда, куда до сих пор не осмеливались забрести мои разум и сердце.

И на этот раз, добравшись до сада, я рассматриваю его. Действительно рассматриваю.

Лианы вцепились друг в друга в безумном клубке, переплетаясь и душа друг друга, как враги. Повсюду кучи листьев, они такие разные по размеру, что их явно сгреб, а потом оставил гнить, сильный океанский ветер, Звезды знают, как давно. Медленно поглощаемый мхом фонтан все так же полон стоячей солоноватой воды. По краям сада торчат мертвые деревья. Их покореженные ветви тянутся к небу, все еще дожидаясь того, кто так и не вернулся.

Ну и пиздец.

Над головой проносится осцен, он приземляется на узловатые ветви мертвого дерева.

Я бросаю на него взгляд.

— Не знаю, смогу ли я это исправить.

Я снова разговариваю с птицей.

Он склоняет свою эбеново-черную голову и кивает клювом, словно сочувствуя мне.

Но я направляюсь к небольшому сарайчику в самом дальнем углу. Он в таком же плачевном состоянии, как и весь остальной сад. Я пытаюсь его открыть, но дверные петли намертво заржавели, так что мне приходится выбивать дверь плечом. Внутри нет почти ничего, кроме старых цветочных луковиц в потертой корзине да парочки ручных садовых инструментов, таких же ржавых, как и петли.

Да ну нахер. Даже Икарос не смог бы работать с этим. Я делаю несколько шагов обратно в сад, когда осцен хрипло каркает мне вслед.

Как будто знает, что я сдаюсь.

— И что прикажешь мне делать? — огрызаюсь я, но не продолжаю свой путь к дому.

Мне нужно чем-то заняться, пока моя собственная комната не превратилась из спальни в клетку.

Раскрыв книгу, я бегло просматриваю объяснения и схемы в поисках того, что поможет мне расчистить старые заросли. Но затем я нахожу нужный узор. Тот, что вспахивает и обогащает почву. Но я понятия не имею, как его применить. Этим занимался отец. Потом Бродерик. Линии должны быть начертаны в правильном порядке, пересекаясь и сходясь в нужной последовательности, иначе есть большой риск устроить катастрофу. В прошлом году мой брат пропустил всего один шаг и спалил целое поле кукурузы. Огонь удалось остановить, но земля там до сих пор непригодна. Не то чтобы кто-то вообще заметил, если бы я спалила этот сад дотла. Разве что блудная королевская птица.

А значит, придется вернуться к единственному проверенному методу: мои собственные гребаные руки.

Самое сложное — выбрать, с чего начать. С мертвых деревьев и лиан, расползающихся по любой поверхности, или со скелетов старых розовых кустов? Все это должно исчезнуть, чтобы освободить место для новой жизни.

Опустившись на колени, я вонзаю пальцы в пропитанную дождем землю. Когда прохладная грязь обволакивает руки, напряжение в груди немного отпускает. Даже без инструментов, перчаток или книги с бесполезными схемами мои руки помнят эту работу благодаря годам, которые я провела бок о бок с Киреном, выполняя ее. Я вспоминаю, как мы болтали обо всем и ни о чем, передавая друг другу инструменты.

Это воспоминание грозит поглотить меня, поэтому я сосредотачиваюсь на том, что передо мной, пытаясь забыть о том, что потеряно навсегда.

Некоторые участки даются легко, почва отдает сорняки так, словно благодарна за внимание. Но затем я добираюсь до ебучих лиан. Может, когда-то они и плодоносили, но сейчас превратились в колючие заросли.

Их корни уходят глубоко. У них было слишком много времени, чтобы вцепиться в землю мертвой хваткой. Я выдираю их с корнем, шипы впиваются в кожу. Пока я борюсь с ними, мои руки и одежда покрываются грязью, а жжение в ладонях перерастает в саднящую пульсацию. Колючки наказывают меня за то, что я выселяю их.

Но таков цикл жизни. Так устроен мир. Как и те вещи, что лежат в коробке в моей комнате.

Кто-то резко свистит у меня за спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

— Черт возьми, что эти сорняки тебе сделали? — спрашивает Талиесин, подходя, чтобы понаблюдать за моей работой.