Предвестник (ЛП), стр. 54
— Поэтому ты не заставляешь детей вступать в армию?
— У людей, пытающихся выжить, нет выбора. Они подчиняются. Они терпят. Они становятся кем угодно, лишь бы продолжать дышать. — Он смотрит на море. — Невинные заслуживают большего. Они заслуживают права самим решать, кем им стать.
Я отковыриваю от перил кусок мха, замечая, что несколько балясин уже начинают крошиться.
— Не уверена, что корона с этим согласна.
— Корона об этом не знает.
Похоже, вино развязывает язык и ему, поэтому я задаю очевидный вопрос.
— Как? Вы же должны отчитываться перед ними о численности для финансирования и поставок.
Он поворачивается и окидывает Мирадорес таким пристальным взглядом, как будто способен разглядеть в темноте каждый камень. Потом вздыхает и делает глоток из бутылки.
— Я нашел способы компенсировать это.
Я бросаю взгляд на дом. Мне не нужен свет, чтобы знать, что он видит: парочка кое-как залатанных окон, требующая ремонта штукатурка, места, где деревянный каркас почти совсем прогнил. В горле встает ком.
— Вот почему столько всего здесь требует ремонта, — тихо произношу я. — Почему у тебя нет прислуги. Почему сад мертв.
Он тратит собственные деньги, чтобы заботиться об этих детях.
— Я позволил саду умереть вместе со своей семьей. — Но он кивает и передает мне бутылку, словно мы скрепляем какой-то договор. — Все остальное — это мой секрет.
— Я никому не скажу, — искренне обещаю я.
Каких бы сомнений насчет Инквизитора у меня ни было, но это заслуживает уважения.
— Рано или поздно они поймут. — Он кривится, словно от кислого привкуса этих слов. — Орден Каликса вечно все вынюхивает, напрашиваясь с инспекциями наших зданий и организации всего, они что-то подозревают. Ордены Велезонта и Леонтии тоже.
Бутылка едва не выскальзывает из моей руки, и я ставлю ее, пока не разбила. Дело не только в финансировании. Наверняка, Беллаторум тоже потребляет больше ресурсов и продовольствия.
— Ваша семья единственная, кто не задает вопросов. — Он бросает на меня многозначительный взгляд.
Теперь моя очередь выкладывать карты на стол, но я не могу сдержать фырканья.
— Мой папа всегда говорил, что нам плевать, сколько там голодных ртов, главное, чтобы они были накормлены. Да и вообще, мы никогда не были сильны ни в деньгах, ни в политике.
А так, возможно, кто-то из нас и заметил бы.
— Может быть, именно поэтому Звезды выбрали тебя.
От его слов желудок скручивается узлом. Не зная, что ответить, я просто стою рядом с ним, позволяя морским брызгам медленно пропитывать мои волосы.
Инквизитор вцепляется в перила. Его глаза темнее моря внизу.
— Иногда мне кажется, что проблема не в том, что поместье разваливается на части или что оно пустует. Проблема в том, что оно не полностью пустое. В каждой комнате словно водятся привидения.
Его слова дергают за саднящую боль внутри меня, взывая к той моей части, которая знает, каково это: жить если не с призраками, то с сожалениями. Мои пальцы задевают одну из бледных линий на его руке, машинально очерчивая ее контур.
Инквизитор с шумом втягивает воздух, и его рука крепче сжимает перила, словно он привязывает себя к ним. Он смотрит на меня, и впервые я вижу страх, который он обычно скрывает за своей броней.
— Ты мог бы мне рассказать, — бормочу я. — Что это за знаки, я имею в виду. Я не стану осуждать.
Он снова смеется, но на этот раз мягче.
— Ты бы мне не поверила.
Я вспоминаю метку на своей груди, то, как люди шарахаются, когда видят меня, то, как мир, кажется, ускоряется каждый раз, когда я пытаюсь остановиться.
— Рискни, — говорю я.
Но он выпрямляется и отпускает перила.
— Поздно. Нам пора вернуться внутрь.
В этом вся проблема с Инквизитором. Если он пускает тебя за одну стену, то лишь потому, что уже вовсю возводит новую. Возможно, единственный способ заставить его остановиться — это пустить его за одну из своих.
— Я им не нужна. — Я лезу в карман и достаю уже скомканное письмо. Разворачиваю его и протягиваю ему. — Я знаю, что сама выбрала это, но…
Мне слишком стыдно рассказывать ему о прилагавшейся к нему посылке.
Во время чтения его губы сжимаются в тонкую линию. Затем он комкает его и швыряет вниз, в океан. Я резко оборачиваюсь, словно могу поймать его на лету.
— Оставь прошлое в прошлом, — говорит он тихо, но твердо.
Я разворачиваюсь к нему.
— Тебе легко говорить.
У него все еще есть поместье, титул, репутация. А у меня теперь даже нет ебучего письма от человека, которого я считала своим лучшим другом.
— Нет, не легко. — Его голос звучит напряженно.
Он тянется рукой ко мне и замирает, словно готов одернуть себя, а затем заправляет прядь моих волос за ухо. У меня перехватывает дыхание, когда подушечка его пальца очерчивает ушную раковину, и мне приходится бороться с желанием прижаться щекой к его ладони.
— Иди спать. Утром все будет выглядеть иначе.
Но прямо сейчас я вижу все кристально ясно. Или, может быть, я просто ясно вижу его. Мы оба одиноки из-за сделанного нами выбора, и признались лишь в части этого. Но, возможно, мы храним секреты не друг от друга. Возможно, мы просто прячем их от самих себя. Наверное, поэтому мы оба торчим здесь посреди ночи — чтобы эти секреты не донимали нас в темноте.
Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.
— А что, если я не хочу ложиться спать?
Это снова говорит вино, но в этом есть смысл.
Инквизитор на секунду закрывает глаза, а когда открывает снова, синева его радужек мерцает, как звездный свет.
— Иди спать.
Это не приказ. Это мольба.
Но все равно удар по моему пьяному эго.
— Потому что ты Инквизитор? Потому что ты выше… всех нас?
— Инквизитор — это все еще мужчина. Мы не выше. Мы в стороне, — тихо объясняет он, но его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, раздувая пламя, медленно разгорающееся внутри меня. — Этот титул напоминает нам о нашем долге, даже когда мы окружены соблазном забыть о нем.
— Значит, вот кто я для тебя — твой долг. — Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает.
— Нет, — шепчет он, наконец отпуская мою руку, — Ты мой соблазн.
Это признание вышибает почти весь воздух из моих легких. Мой пульс запинается, а затем срывается в галоп, стуча где-то в горле. Не могу отрицать, что я фантазировала о нем. О том, на что он способен с этим телом воина. О том, какими бы ощущались эти серебристо-светлые волосы между моими пальцами. Или, что еще лучше, между моими бедрами.
— Иди спать, Арден, — снова шепчет он.
Меня окатывает унижением, вырывая из винного дурмана, и я судорожно вдыхаю. Услышав этот звук, он смотрит на мои губы. Его взгляд задерживается там на один удар сердца и это длится, пока там не появляется тупая боль. Он не благородный. Он просто, блядь, до усрачки напуган. Напуган мной. Или тем, что происходит между нами.
Это делает выбор за меня. Пора ложиться спать.
— Ты не имеешь права называть меня соблазном и притворяться, что это благородно, — тихо говорю я, сбрасывая с себя и швыряя в него его китель. — Это просто попытка спрятать свой страх, назвав его добродетелью.
— Арден…
Но я уже ухожу. Он сделал свой выбор. Нет времени ставить под сомнение мой.
— Сладких снов, Инквизитор, — бросаю я, показывая ему средний палец через плечо и добавляя: — И твоим призракам тоже.
ГЛАВА 18
Я просыпаюсь с отчетливой головной болью, будто кто-то просверлил дыру в моем черепе.
Громче моего пульса только стук дождя по карнизам и подоконникам. С минуту я просто лежу, пытаясь понять, жива ли я еще или меня уже пытают на пятом круге ада. Именно на том, который для чревоугодников. А может, на третьем, потому что я почти уверена, что прошлой ночью хотела трахнуть Инквизитора.