Оборотни во власти. Они убили Советскую страну, стр. 8

Стихийность проявлялась и в том, что в условиях необходимости принятия принципиальных решений Горбачев зачастую от них уклонялся. Так было не только во время остроконфликтных событий в Сумгаите, Вильнюсе, Тбилиси, но и при появлении инициатив, требовавших конституционного решения, как, например, объявление Эстонией сначала экономического суверенитета, который, не встречая никакой реакции (вернее всякое ее отсутствие), постепенно перерос в требования политического, государственного суверенитета, а потом и независимости. Иначе говоря, почти за всем, что происходило в стране, Горбачев «плелся», задним числом подчиняясь и оправдывая то, что фактически случилось и начало жить и без санкций сверху. Эта стихийность часто порождала пародию.

Во всем объеме расцвела лично им проводившаяся политика подтасовки, умалчивания, передергивания фактов, что создавало видимость действия вместо принятия необходимых решений, которых требовало развитие страны. Горбачев хотел всем нравиться. Отсюда поиски непосредственных контактов с народом, особенно во время визитов в регионы страны, выступления на различных мероприятиях. Но особенно ему нравились посещения зарубежных стран, когда он встречал в прессе многочисленные похвалы и славословия в честь «Горби», а также аплодисменты в различных аудиториях и особенно во время встреч с государственными деятелями стран Запада и Америки. Когда период «нравиться» стал заканчиваться, он стал искать внутреннего врага, который мешает «его реформам» и с которым надо расправиться. И нашел его. Если Сталин видел врагов в троцкистско-зиновьевском блоке (которого на деле не было), а Хрущев — в сталинских наследниках, то Горбачев нашел их в «номенклатуре». И он начал расправляться с ней. Одних он принуждал уйти на пенсию, на других заводил уголовные дела, как например, на Меду-нова, первого секретаря Краснодарского края, благословил «хлопковое дело», обернувшееся тотальной сменой кадров в Узбекистане. В целом к началу 1987 г. ему удалось сменить 70 % членов Политбюро, 80 % секретарей областных партийных организаций, 40 % членов ЦК КПСС. Среди последних к 1989 г. он отправил на пенсию 110 человек, фактически сформировав под себя новую номенклатуру. Кадровая метла вовсю свирепствовала и в правительственных структурах, наводя страх на тех, кто не одобрял действия кремлевского дворника, но боялся лишиться кормушки. В этих условиях «перебор людишек» дал возможность Горбачеву продолжить разрушительную работу. Это, впрочем, только на время спасло его от критики, но спасло от возможной отставки при старом составе руководства. Стихийность, суетливость, непродуманность проявились и большинстве внешнеполитических решений. Начиная с Мальты, встречи с Рейганом, он постоянно уступал, демонстрировал готовность принять на себя далеко идущие для страны обязательства, ничего не получая взамен, кроме одобрительных улыбок и «похлопывания по плечу». Если США и давали некоторые обещания, но выполнять их не планировали, отделываясь разными объяснениями, понимая, что это делалось для более полного выигрыша для себя и поражения противостоящей стороны. Так, распустив Варшавский договор, Советский Союз не извлек никаких дипломатических выгод. Это позволяло напрямую издеваться над лидерами СССР. Например, госсекретарь Дж. Бейкер в конфиденциальной телеграмме пишет Бушу не без сарказма: «Горбачев начинает говорить как обманутый жених, которого покинули у алтаря» (цит. по: Сергеев. 2006). Все действия Горбачева, как утверждает профессор Гарвардского университета Т. Колтон, уподобляются открытию ящика Пандоры, позволив вырваться неведомым силам, которые принесли стране, обществу и народу только бедствия и страдания (Колтон, 2013).

Горбачев всегда приписывал себе роль великого творца и вершителя судеб страны. Он был убежден, что с его приходом началась новая страница в российской истории, что без него не началась бы перестройка. Как он сам говорил, у него была перспектива кое-что подлатать, подкрасить, починить и жить себе припеваючи (Горбачев, 2006). А ведь реальная ситуация состояла в том, что перестройку все равно пришлось начинать, только другому лицу и с иным финалом, чем это случилось у Горбачева. Перемены во всю стучались в дверь, они давно назрели, и время ждало только того, кто возглавит их осуществление. Поэтому ставить в заслугу Горбачеву начало существенных реформ — это большая передержка со стороны исторической правды. С самых первых шагов на общественно-политической арене Горбачев стал претендовать не просто на новый поворот в политике, а на новое слово в теории, правда, сначала в рамках марксистско-ленинской. Робкая попытка попробовать себя как автора новаторской идеи проявилась бытность его секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству, когда была подготовлена так называемая Продовольственная программа, призванная продемонстрировать незаурядность организатора этой идеи.

Но поскольку она была создана вопреки рекомендациям специалистов, она тихо скончалась под шум других нахлынувших на ее «родителя» идей.

Время быстро показало, что эти частичные прожекты (кстати, никакую экспертизу не прошедшие, но произвольно возникшие в его собственных благопожеланиях) не дают эффекта, и тогда Горбачев пришел к выводу, что надо выдвинуть в рамках провозглашенной им перестройки нечто более грандиозное, всеохватывающее, что касалось бы всего общества в целом. Так появилась идея ускорения социально-экономического развития, которая сама по себе была достаточно разумной и необходимой. Но так как не было ни стратегии, ни технологии ее реализация, этот призыв и остался таковым, не получив реального воплощения в планах преобразования страны. Это было быстро замечено не только специалистами, но и нашло отражение в общественном сознании. Социологические исследования уже в 1987–1988 годах зафиксировали мнение большинства людей — «перестройка подобно ветру в лесу: наверху шум, а внизу тишина и ничего нового».

Именно в условиях неопределенности, ухода от реальности появились сначала внешне привлекательная, но абсолютно никчемная идея, формулированная (подсказанная) помощниками — концепция нового политического мышления. Горбачев стал считать ее своим открытием, своим творческим достижением. По сути, эта концепция олицетворяла непомерные претензии на принципиально новый, исключительно новаторский подход к решению актуальных и неотложных внешне- и внутриполитических проблем. Что касается внешнеполитических проблем, то эта идея была связана как с попытками завершения холодной войны, так и с ее следствием — сокращением гонки вооружений. Это нашло отражение в идее строительства «общеевропейского дома», повлекшей за собой беспринципные, масштабные решения, как отстранение СССР от политики и дел социалистических стран, сомнительный договор об уничтожении ракет средней дальности, поспешные акты о ликвидации Варшавского договора (но не НАТО, хотя это в словах Горбачева предполагалось и даже обсуждалось на переговорах). Внешняя политика СССР превращалась в односторонние уступки под лестные разговоры о «мудрости» нового руководства СССР, пошедшего на беспрецедентную сдачу принципиальных позиций. Другая идея — общеевропейский дом («от Ванкувера до Владивостока») — сама по себе была достойна того, чтобы попытаться реализовать ее в международной политике. Но как это мыслилось осуществить? Это было спонтанное решение, принятое без всякого совета с компетентными людьми, специалистами своего дела, не только обладавшими фундаментальными знаниями, но и имевшими огромный опыт дипломатической работы, умения вести переговоры с опытными оппонентами (противниками). Но Горбачев предпочитал игнорировать таких советчиков, но зато опирался на свое «независимое и компетентное» решение, да на своего выдвиженца — Э. Шеварднадзе, которому была предназначена роль пересмотреть всю внешнюю политику СССР, хотя он разбирался в ней на уровне обычного провинциального партработника, советского обывателя, ни разу не соприкасавшегося с внешней политикой иностранных государств. Именно Горбачев и Шеварднадзе, ничтоже сумня-шеся, не имея мало-мальски опыта в дипломатических делах, приняли решение о ликвидации Германской демократической республики, согласившись на минимальные сумму «отступных», на скоропалительную эвакуацию советской армии из территории ГДР. В результате многие воинские части были выброшены в буквальном смысле в чистое поле. С этого момента, как вспоминает канцлер ФРГ Коль, «мы поняли, что наш партнер по переговорам не стоит на высоте проблем, которыми ему приходится заниматься» (Дробан, 2007).