Всё как всегда, стр. 13

Потом, лежа в постели, она слушала, как Марк чистит зубы, и пыталась привести в порядок собственные мысли. Каждый день из ее головы, как по кабельной сети, выплывала сумасшедшая бегущая строка, которая тянулась от рутины (вызвать сантехника д/прочистки раковины в туалете; докупить арахисового масла) до философских рассуждений (новый стоматолог Бена похож на Горбачева; всех ли тревожит, как меня, проблема ожирения у животных), а по ночам она не могла сообразить, как отключается этот канал.

И еще одну мысль она прокручивала часто, маниакально, возмущенно: ведь так было не всегда! Понятное дело, рассуждала она, это клише применимо к чему угодно, ко всему; но признавала она и то, что сама в какой-то мере всегда была такой, как есть, – недоверчивой, нелюдимой, но при этом никогда не ощущала себя в этом мире столь неуютно, как теперь.

– О чем задумалась? – спросил Марк, выходя из ванной.

– Так, ни о чем. – Она сглотнула застрявший в горле комок. – Просто хотелось бы узнать, кто же все-таки убил Джонбенет Рэмси.

С минуту он ее изучал, потом залез под одеяло, повозился со своим будильником и наконец перевернулся набок, лицом к ней. Нежность в его взгляде подействовала на нее угнетающе; пришлось сделать над собой усилие, чтобы не съежиться.

– Хорошо сегодня посидели.

От такой откровенной фальши она невольно улыбнулась. За вечер Марк выпил полтора бокала вина – для него это был перебор, который сейчас отражался на лице.

– Что не так? Я серьезно. По крайней мере, лично я прекрасно отдохнул.

– Я тоже, – сказала она, и он запустил пальцы ей в волосы, притянул к себе, но помедлил и, откинув голову назад, вгляделся в лицо жены.

– Что? – нервно спросила она.

– Ты… приготовилась к худшему?

Она сглотнула очередной комок.

– Ничего подобного.

– Ощущение такое, будто ты напрягаешься от моего прикосновения.

– Вовсе нет, – сказала она. – У меня просто спина затекла.

– Если не хочешь, говори прямо.

– Не в том дело, – сказала она и добавила: – Я хочу.

Он не спускал с нее глаз.

– Я хочу, но думаю, что мне надо сходить к мануальному терапевту.

– Прямо сейчас?

– В ближайшее время.

Он выдержал паузу.

– Знаешь, мне тут попалась одна статья.

Она закрыла глаза.

– Угу.

– О супружеских отношениях в период ухода за ребенком.

– Похоже, увлекательное чтение.

– Там приведены разные статистические данные о важности сохранения близости даже в тех случаях, когда… ну, даже когда жизнь не слишком к этому располагает, о важности даже самых простых форм интима, и, по мнению большинства… как я понимаю, нужно уделять больше внимания прикосновениям.

– В смысле… телесным?

– Разумеется, телесным. Каким же еще?

Она не ответила и лишь обратила пылающее лицо к потолку. Прежде она успокаивала себя мыслью, что влечение когда-нибудь вернется, как возвращается из рейса скиталец-возлюбленный.

– Но тебя ко мне совсем не тянет? – спросил он.

– Да я… Господи, меня… Конечно; я просто…

– Ты уверена?

До рождения Бена ничто не побуждало ее притворяться в постели с Марком, да и необходимости не было, а ко всему прочему актриса из нее никакая. Марк, хоть и далекий от идеала, всегда проявлял к ней внимание, и ее тянуло к нему, ей всегда (пока они не увязли в застойной, асексуальной трясине родительства) было с ним хорошо.

– Прости, – сказала она. – А в этом трактате о прикосновениях, случайно, не сказано, что после родов не все прямо сразу прыгают в постель?

– У тебя после родов прошло более трех лет, – отметил Марк. – Думаю, с твоей стороны несправедливо использовать Бена как этакий документ об освобождении от сексуального рабства, чтобы…

– А ты в этом сценарии – рабовладелец?

Она заметила, что он на миг задержал дыхание.

– Забудь, – бросил он, откатываясь в сторону. – Забудь, что я сделал такую попытку.

Старый добрый бесхитростный Марк, сидевший напротив нее за столиком в ресторане. Он хотел второго ребенка. На первых порах, когда они еще не знали, что значит иметь хотя бы одного, речь у них шла о троих, однако в последнее время он все чаще повторял «ну, может, еще одного», будто суля ей какую-то награду.

– Я об этом подумываю, – сказал он за ужином, будто о новой марке носков, и она залпом выпила полбокала вина.

Суть вопроса, с точки зрения Марка, была досадной и неудивительной: она не молодеет, он действительно считает, что Бену пойдет на пользу, если у него появится брат или сестра, а иначе зачем они купили дом с тремя спальнями?

Перечень ответов обдумывался ею долго: что она уже стала смотреть на свой не юный возраст через противоположную призму, которая высвечивает не столько шанс воспользоваться остатками молодости, сколько возможность сдаться. Что жизнь сама по себе не отвечает принципу «Ты построй – они придут», который подразумевает, что пустые комнаты нужны для того, чтобы населить их своими собственными отпрысками.

Она постоянно пыталась достучаться до него через этот светлый, оптимистичный отцовский лик и научный практицизм. «Если у нас будет еще один ребенок, я буквально лопну. Как кислородный баллон или…» Но ей так и не пришло в голову, какие еще элементы образуют взрывоопасную смесь.

«Давай немного повременим, – вот на чем она обычно останавливалась, милая, умеренная мамаша, поборница золотой середины, – давай запасемся терпением; пусть каждый прислушается к своему внутреннему голосу; давай всеми силами избегать повторной семейной катастрофы».

Но Марк был хорошим отцом. Деловой, энергичный, он всегда радовался возможности побыть с Беном. Когда у Джулии начались схватки, он читал ей Пабло Неруду (хотя она на тысячу процентов об этом не просила) и раз в неделю задерживался с выходом на работу, чтобы отвезти Бена в детский сад. Она не вполне понимала, какой во всем этом прок, но была уверена: нельзя не любить мужа, если он хороший отец. Она знала: к этому надо стремиться. Для ребенка надо желать всего, а для себя – всего ничего.

– Сейчас не самое подходящее время, – двусмысленно ответила она, чтобы это могло пониматься как «В данный момент у меня нет овуляции», так и «Давай подождем, пока из меня не выветрится эта проклятая дурь».

Она пожалела, что надела обычный бюстгальтер, не предназначенный ни для периода грудного вскармливания, ни для занятий спортом – единственный в ее гардеробе, что было нелепо, поскольку кормить грудью она перестала два года назад, а к спорту даже близко не стояла; но бюстгальтер для кормящих был удобнее прочих; если они собираются и впредь так же пререкаться, пусть ей хотя бы не приходится терпеть унижение от, условно говоря, супружеской беседы, страдая от пары остроконечных «косточек» в форме смайликов, впивающихся ей в бока.

– В этих вопросах поступай как хочешь, Джулс, – сказал Марк.

Такая у них была договоренность: прогрессивный, вольнолюбивый Марк никогда не будет принуждать жену сидеть дома с ребенком. И Джулия нутром понимала: случись ей когда-нибудь спросонья надумать вернуться на работу, освоить вязание крючком или обучиться игре на фортепиано, Марк ее всецело поддержит. Он уже согласился на то, чтобы Бен два с половиной дня в неделю посещал детский сад, хотя она в основном использовала отсутствие сына, чтобы слушать «Би-Джиз» и кататонически глазеть то в одно окно, то в другое.

Она поклялась себе стать лучше своей родной матери. Обещала, что будет реализовываться и искриться; обещала, что никогда не станет такой мамашей, которую ждешь, когда она далеко, но досадливо обходишь стороной, когда она близко. Впрочем, до поры до времени эти родительские инстинкты проявлялись только в том, что ее сын продолжал существовать, а она изредка забиралась по ночам к нему в кроватку и обнимала его, спящего, благоговея перед его отдельностью, и милотой, и запахом его шеи, отчего мгновенно переносилась в ту раннюю пору, когда еще казалось, что все срастется. Она была счастлива, когда он родился; счастливее, чем могла себе представить; ей следовало бы понимать, что это ненадолго.