"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 147

Оставались расходы на мастерскую и прочая мелочь, которая по отдельности почти ничего не стоила, но в конце месяца собиралась в сумму, способную испортить настроение. Я дошёл до конца списка и пересчитал остаток. Откинулся на спинку стула и посмотрел на раскрытые книги.

Ещё недавно все мои расчёты упирались в Покров. К этому сроку нужно было вернуть Хлудову долг, иначе я рисковал лишиться дома и типографии. Теперь с долгом Хлудову было покончено. Долг от этого, разумеется, не исчез. Зато исчез Покров — как граница возврата денег.

Вместо нескольких недель на выплату у меня теперь был нормальный срок. А значит, вопрос изменился. Мне уже не требовалось срочно найти всю сумму. Нужно было понять, сможет ли типография сама зарабатывать достаточно, чтобы платить по ссуде.

Я разделил полученный остаток денег на месяцы, прикинул обычные расходы ещё раз и посмотрел на результат. Скромно. Но это были деньги, которые заработала типография. После покупки бумаги, краски, выплаты жалованья и всех остальных расходов. Я открыл книгу заказов.

На ближайшие дни работа уже была. Сегодня добавился Хлудов, чуть раньше вернулся с новым заказом прежний клиент. Дальше стояли ещё несколько фамилий. Считать всё это будущей прибылью было рано. Заказ ещё нужно выполнить, выдать и получить за него деньги. Но для другого вывода записей хватало: нынешняя загрузка не была результатом одного удачного дня.

Я прикинул, сколько типография принесёт за месяц, если будет работать хотя бы в таком же темпе. Потом уменьшил сумму. На всякий случай ещё раз уменьшил. Вот теперь цифра мне понравилась. Не размером — происхождением. Эти деньги не нужно было занимать, просить или вынимать из стоимости заложенного имущества. Их зарабатывал старый пресс в соседней комнате.

Я закрыл книги. Свечи заметно оплыли, на листе передо мной остались столбцы цифр и окончательный расчёт. Впервые долг выглядел не как бедствие, которое нужно каким-то образом пережить, а как обычный расход, который предстояло платить из заработанных денег.

Утром я разбирал расчёты по заказам. Книга лежала раскрытой почти на середине, рядом теснились расписки, лист с цифрами Климова и несколько монет. Я второй раз всё это пересчитывал потому, что одна из записей упорно не хотела сходиться с наличностью. Из мастерской доносился глухой удар пресса. Между ударами слышались голоса, звон литер и шелест бумаги.

В дверях появился Егор.

— Алексей Николаевич, князь Неретинский.

Он посторонился и ушёл. Через порог переступил Илларион Петрович. Сегодня он выглядел невыспавшимся. Хотя галстук был повязан безукоризненно, а сюртук сидел на князе как всегда аккуратно.

— Ваше сиятельство, — сказал я.

— Алексей Николаевич, — ответил князь.

— Прошу вас.

Я указал на стул.

Князь сел напротив.

— Вы мой сын, Алексей Николаевич, — сказал он, — и я хочу, чтобы вы узнали это от меня. Вчера я сделал предложение Анфисе Парамоновне. Она согласилась стать моей женой.

За дверью снова ударил пресс. Глухой толчок прошёл по стене, бумаги возле моей руки вздрогнули.

— Поздравляю вас, ваше сиятельство, — сказал я. — От всей души. И Анфису Парамоновну.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

— Благодарю, — произнёс он.

Пару секунд помолчал.

— Я очень любил вашу мать, Алексей Николаевич, — сказал князь. — После её смерти прошло много лет. Я смирился с тем, что Анны нет. Смирился. Но я её не забыл.

Он вздохнул.

— Вы мой старший сын, — сказал Илларион Петрович. — Родной сын. Каким бы ни стал мой дом после свадьбы, это останется так.

— Я понимаю, ваше сиятельство.

— Я надеялся, что понимаете. И всё-таки хотел сказать сам.

Он выдержал паузу, продолжил:

— С Анфисой Парамоновной мне понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Я старше её. Намного. Меня это смущало. Смешно, наверное, слышать такое от человека моих лет. Однако возраст от смущения, оказывается, не лечит.

Князь усмехнулся.

— Я боялся принять её расположение за большее, чем оно есть. Ей со мной интересно, она охотно меня видит — всё это ещё можно было объяснить без любви. Я и объяснял. Довольно долго объяснял. Сам себе.

Он покачал головой.

— Потом объяснения кончились. Я люблю её, Алексей Николаевич. Это я теперь знаю совершенно точно.

Князь заговорил тише:

— И мне кажется, она меня тоже любит. Во всяком случае, вчера я решился этому поверить.

Он посмотрел мне в глаза.

— Вам двадцать пять, Алексей Николаевич. У вас свой дом, своё дело. Дальше будет своя жизнь, и я хочу, чтобы она у вас была. Я вовсе не рассчитываю посадить взрослого сына возле себя и утешаться тем, что теперь мы нашли друг друга.

Он слегка нахмурился.

— А жить в одиночестве я, по правде говоря, больше не хочу. Анфиса умна. С ней мне интересно. Мне хочется рассказывать ей о том, что произошло за день, и слышать, что произошло у неё. Хочется вечером знать, что завтра она снова будет рядом. Думаю, для решения жениться этого хватит. Помимо любви.

Князь замолчал.

Тишину нарушал лишь шум пресса за стеной.

— Вы уже поздравили меня, — сказал князь. — Я всё же спрошу ещё раз. Алексей Николаевич, вы одобряете мой выбор?

— Да, ваше сиятельство. Одобряю. Я рад, что вы решили жениться именно на Анфисе Парамоновне. И рад, что она согласилась.

Мне показалось, что князь чуть расслабился.

— Хорошо, — сказал он. — Мне важно было это услышать.

У моей руки снова задрожали бумаги.

Илларион Петрович выждал, пока стихнет шум в мастерской, и сообщил:

— Алексей Николаевич, теперь вам следует знать, что будет дальше. Вы несколько лет прожили в Америке. Там брачные дела, вероятно, устраивают иначе. Я сегодня утром уже говорил со священником.

Он придвинулся к столу.

— Наш городской дом находится в соборном приходе, — сказал князь. — Поэтому с моей стороны оглашения будут в соборе. У Анфисы Парамоновны их сделают в её приходской церкви. Первое оглашение будет завтра, двенадцатого октября. Второе — в следующее воскресенье, девятнадцатого. Третье — двадцать шестого. Венчаться мы решили в соборе.

— Почему оглашений три?

Я решил подать голос — обозначил, что не ошарашен новостями.

Князь охотно пояснил:

— Так положено перед браком. И смысл в этом есть. О женихе и невесте объявляют прихожанам три воскресенья подряд. Если существует препятствие, о котором священник не знает, за это время оно может обнаружиться. Допустим, прежний брак, запрещённая степень родства или другое обстоятельство, при котором венчать нельзя. Человек, которому это известно, должен сообщить духовенству.

Он постучал пальцем по краю стола.

— Одного объявления могло бы оказаться мало, — сказал Илларион Петрович. — Человек пропустил службу, уехал, заболел — и ничего не услышал. Три оглашения дают время и приходу, и самим священникам.

Князь говорил уже совсем иначе. Усталость осталась на лице, а в глаза радостно блестели всякий раз, когда он упоминал Анфису или дату венчания.

— Пока идут оглашения, приготовят бумаги, — продолжил Илларион Петрович. — Нужно подтвердить всё, что относится к браку. Возраст, семейное положение, отсутствие запрещённого родства, необходимые разрешения. После третьего оглашения составят брачный обыск.

Я поднял брови.

— Обыск?

— Название осталось от старого значения слова, — сказал князь. — Полиция к нам не придёт. Священник составит запись и удостоверится по документам и свидетельствам, что препятствий к браку нет. Там же будет записано наше согласие.

Он улыбнулся и пояснил:

— Я так и подумал, что слово «обыск» после Америки может вызвать у вас лишние вопросы.

— После Америки оно вызывает именно эти вопросы, ваше сиятельство, — заверил я.

— Тогда я предупредил вовремя. После третьего оглашения обыск закончат. Если всё окажется в порядке, двадцать седьмого октября нас обвенчают.