"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 146
Вставали мужчины. Поднимались дамы, не успевшие убрать от лиц платки. Пожилой военный возле прохода опёрся на трость, выпрямился и тоже захлопал. Через несколько секунд стоял почти весь зал.
Я склонил голову. Аплодисменты продолжились. За свою сценическую жизнь я слышал залы и больше этого. Но там обычно не приходилось видеть, как взрослые седые мужчины одной рукой тебе хлопали, а другой вытирали слёзы.
Первые ряды уже пришли в движение. Люди не садились. Мужчина во фраке повернулся к столу Сергея Петровича и достал бумажник. Следом туда направился пожилой офицер. С другой стороны между креслами прошли две дамы.
— Сергей Петрович, где подписываться?
Вопросы посыпались сразу с нескольких сторон.
— Можно внести сейчас?
— Кому потом передать бумаги?
— Если деньги будут завтра?
Возле стола становилось тесно. Поверх плеч потянулись руки с ассигнациями. Называли суммы. Просили записать обязательство. Седой мужчина отошёл, освобождая место следующему. По залу снова шёл гул, но теперь сквозь него то и дело пробивались одни и те же слова: о письмах, о родственниках, о войне.
Дамы возле прохода обсуждали, у кого остались семейные документы. Пожилой мужчина остановил знакомого и что-то говорил ему о бумагах отца. Молодой офицер ждал у стола за спиной у седого штатского, держал деньги в руке.
Ко мне подошли Сабуров и Сомов. У Николая Аркадьевича покраснели глаза. На его щеке ещё блестела влага. Платок он держал скомканным в кулаке.
— Алексей Николаевич… — произнёс Сабуров. — Нет, это… Это просто замечательно! Какие вы молодцы! Я ведь памятную доску поставить хотел. Помните? Мне казалось, что хорошо придумал. А сейчас послушал вас… Какая доска? Доска — это безделица. Тут книга нужна. Чтоб там — всё! И обелиск… Вот! Вот это действительно здорово. Вот это я поддерживаю!
Сабуров провёл платком по лицу и сунул его в карман.
— Я тоже подпишусь, — сообщил он. — Обязательство. Сейчас!
Поручик повернулся к столу.
— Николай Аркадьевич, — сказал Сомов, — вы вчера у меня деньги занимали.
Сабуров на секунду задержался, махнул рукой.
— Так это было вчера, — ответил он. — У меня наследство есть. Будет. Я же вам говорил. Забыли? Уже можно получить. Написали. В Петербурге. Я всё откладывал. Бумаги, волокита… чёрт с ним. Теперь надо. Теперь поеду. Пятнадцатого октября.
Глава 14
За окнами кареты была уже ночь. Фонари попадались редко: жёлтый свет скользил по стеклу, на мгновение освещал лицо Иллариона Петровича и исчезал. Колёса мерно грохотали по мостовой. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед ними ещё стоял зал. Тот, другой. Свет рампы когда-то бил сильнее, зрителей бывало больше, а после выступления за кулисами ждали цветы, вода и люди, которым непременно требовалось сказать мне что-нибудь прямо сейчас. Сегодня не было ни рампы, ни кулис. Но несколько минут там, перед залом, я снова занимался тем, что умел лучше всего. Карету качнуло на повороте. Илларион Петрович сидел напротив. В темноте поблёскивали пуговицы его мундира.
— Всё прошло даже лучше, чем я ожидал, — сказал он. — А ваша речь… Алексей Николаевич, вы сегодня были великолепны.
— Благодарю.
Я посмотрел на правую руку. Перстень тускло блеснул, когда за окном проплыл очередной фонарь. Я снял его и протянул князю.
Илларион Петрович перевёл взгляд на мою ладонь.
Сказал:
— Если вы позволите, мне будет очень приятно, если он пока останется у вас.
Карету снова качнуло. Я несколько секунд смотрел на перстень, потом надел его на палец. За окном проплыл фонарь, и в карете ненадолго снова стало светло.
Ночью мне приснился зал. Сначала появился свет — белый, яркий, бьющий сверху и спереди. Передо мной поднимались ряды кресел, один над другим; верхние терялись в темноте. Тысячи лиц. В первых рядах я ещё различал лица, дальше они сливались в светлые пятна.
На мне был графитовый костюм. Тот самый, мой. Левую руку я привычно держал в кармане. Воротник рубашки не давил, пиджак не тянул в плечах. Под лацканом пряталась петличка. Чуть левее центрального прохода горел красный огонёк камеры.
Пахло кофе. Эфиопия, светлая обжарка. На языке ещё чувствовался знакомый вкус — лёгкая кислинка и горьковатое послевкусие. Я пил этот кофе перед выходом сотни раз и почти перестал его замечать. Теперь же вкус казался удивительно отчётливым.
Утром я всё ещё думал об этом сне, когда после завтрака спустился в типографию. Там пахло свежей краской и влажной бумагой. Пресс был занят, на длинном столе росла стопа отпечатанных листов. У окна набирали следующую работу, рядом разбирали набор уже отпечатанной, возвращая литеры в кассы. На свободном краю стола лежала гранка с пометками Климова.
За последние недели в мастерской стало теснее. Бумага лежала у стены стопками, готовые заказы складывали ближе к двери. Пока одна работа печаталась, другую правили, третью набирали, а для следующей уже освобождали шрифт.
Утренний тираж закончили ещё до полудня. Отпечатанные листы заняли почти весь дальний стол, к прессу подготовили следующую форму. На правке задержались дольше обычного: в гранке обнаружились две ошибки, пришлось заменить литеры и снять новый пробный оттиск.
Тем временем забрали готовый заказ, оставили новый текст, принесли деньги за работу, выданную накануне. Деньгами занимался я. Егор уносил заказы по адресам и возвращался с расписками. Освободившиеся места в очереди почти сразу занимали новые работы, и Климову всё чаще приходилось считать уже не только дни, но и свободный шрифт.
К полудню следующая форма была готова к печати, за ней стояла ещё одна работа в наборе. Бумагу готовили заранее, чтобы не терять время. Свежие оттиски сохли на столах; высохшие считали, собирали и перевязывали для выдачи. Работы хватало всем троим.
Около полудня приехал Хлудов. Парамон Ильич привёз объявление. Текст переписали набело, на полях появились исправления. Хлудов сразу назвал тираж, спросил о сроке и попросил показать бумагу. Из двух образцов выбрал более плотный вариант. Он вёл себя как обычный серьёзный заказчик. Его интересовали бумага, цена, тираж и срок. Ни о долгах, ни о прежних разговорах речи не было.
После его отъезда объявление осталось среди остальных заказов, а мастерская продолжила работать в прежнем ритме. Законченный набор разбирали, освободившиеся литеры тут же шли в новую работу, в конторе прибавлялись расписки и записи о принятых заказах.
Среди них появилась знакомая фамилия. Этот заказчик уже печатал у нас визитки несколько недель назад. В книге сохранилась прежняя запись: работа выполнена, деньги получены. Теперь рядом появилась вторая. Повторный клиент — прекрасный показатель.
После обеда короткий октябрьский день быстро пошёл на убыль. Сначала лампу зажгли возле наборных касс, потом у пресса. В жёлтом свете поблёскивали литеры, на столах сохли последние оттиски.
За день один тираж закончили, второй поставили на пресс, приняли несколько новых работ. Заказ Хлудова пошёл в набор. На столе в конторе лежали сегодняшние расписки, деньги и записи по заказам. Под кипой этой макулатуры меня ждали бухгалтерские книги.
Пресс в мастерской уже молчал. Стихли и голоса работников. Я уселся за стол, зажёг ещё одну свечу и раскрыл приход. Пробежался взглядом по страницам. Деньги в типографии появились. Это было приятно. Ещё приятнее оказалось обнаружить, что часть из них действительно моя.
Я выписал на отдельный лист оплаченные заказы за последние недели. Задатки оставил в книгах, будущие платежи — тоже. Считать заказ деньгами до того, как заказчик с ними расстался, было старым и надёжным способом почувствовать себя богатым совершенно бесплатно. Получившаяся сумма выглядела неплохо.
Потом я открыл расход. Вычел стоимость бумаги и краски. Подсчитал жалованье Климова, Рогова и Егора. После этого цифра дохода приобрела значительно более воспитанный вид.