"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 148

Я повернул голову к календарю возле двери. Сегодня было одиннадцатое. От вчерашнего предложения до венчания выходило шестнадцать дней.

— Двадцать седьмого?

— Да, — сказал князь.

— Быстро.

— Мне тоже сперва так показалось. Потом я спросил себя, чего именно мы должны ждать? Анфиса Парамоновна согласилась. Я решение принял. Церковь оставляет нам две недели на оглашения и проверку. Добавлять к ним ещё месяц только ради более почтенного расстояния между предложением и свадьбой я смысла не вижу.

— Анфиса Парамоновна тоже? — спросил я.

— Согласна.

Илларион Петрович повторил:

— Завтра пройдёт первое оглашение. После него скрывать помолвку уже бессмысленно. Девятнадцатого будет второе. К этому времени большая часть бумаг должна быть готова. Двадцать шестого — третье, затем брачный обыск. Двадцать седьмого утром венчание в соборе.

Он назвал все эти события без шпаргалки. Судя по тому, сколько дел уже приходилось на ближайшие две недели, утро у него началось задолго до приезда ко мне.

— Я хочу, чтобы вы были на венчании, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Конечно, ваше сиятельство.

Илларион Петрович чуть подался вперёд.

— Я сейчас говорю не об обязанности. Мне самому это важно. Я хочу в тот день видеть рядом своего сына. И знать, что вы поддерживаете мой выбор.

— Буду, — заверил я.

Илларион Петрович кивнул.

За дверью снова заработал пресс. На столе передо мной задрожали бумаги.

— Ваше сиятельство, если вы не торопитесь, останьтесь на чай, — предложил я.

— С удовольствием, — ответил Илларион Петрович.

В воскресенье мастерская была закрыта. После обеда Сабуров приехал за мной и за первые же минуты успел сообщить две новости. Утром в соборе прошло первое оглашение о предстоящем браке Иллариона Петровича и Анфисы Парамоновны, а город уже занялся последствиями. Николай Аркадьевич успел услышать несколько версий ещё до того, как добрался до меня, и очень хотел поделиться ими за ужином. Через четверть часа я снова ехал с ним в ресторан при гостинице, куда он прежде возил меня знакомиться с офицерами.

По дороге Сабурова гораздо сильнее занимала другая тема. Он хотел знать, каково это — быть князем. Я объяснил, что остаюсь Алексеем Николаевичем Ветровым, княжеского титула у меня нет, и признание Илларионом Петровичем отцовства этого не изменило. Сабуров выслушал меня внимательно, согласился со всеми доводами и почти сразу поинтересовался, успел ли я почувствовать разницу между обычной дворянской жизнью и княжеской. Я повторил объяснение. После этого Николай Аркадьевич задумался над тем, полагается ли князю больше кланяться знакомым или, напротив, знакомым следует кланяться ему глубже.

В ресторане было уже многолюдно. У входа висели шинели, из зала тянуло табаком, жареным мясом и вином. За несколькими столами сидели офицеры, многие были знакомы мне по прежним вечерам. Сабуров провёл меня к своей компании и немедленно занялся распространением новости, хотя большинство присутствующих уже знало и о признании Иллариона Петровича, и о предстоящей свадьбе. Новым оказалось моё повышение. В изложении Николая Аркадьевича я ещё сохранял фамилию Ветров. Через некоторое время за дальним концом стола меня уже называли княжеским сыном. Позже это сократилось до молодого князя.

Я исправлял ошибку всякий раз, когда она добиралась до меня. Поправка держалась недолго. Сабуров подтверждал мои слова, а затем начинал очередной рассказ с того обстоятельства, что князь Неретинский наконец нашёл сына. Офицер, слышавший только вторую половину, уже интересовался наследством. Следующий получал готовую версию о наследнике. Вскоре выяснилось, что Илларион Петрович признал меня перед всем городом именно затем, чтобы передать мне имя, титул и состояние.

С точки зрения распространения слухов Николай Аркадьевич обладал редким даром. Он ничего не выдумывал намеренно. Он лишь каждый раз рассказывал событие немного яснее, полнее и достойнее самого события. Остальную работу выполняли слушатели. В рекламе за такой охват пришлось бы платить. Здесь я получил его бесплатно вместе с титулом, которого у меня не было.

К середине ночи все офицеры в ресторане уже знали, что я стал настоящим князем. Илларион Петрович, по той же версии, завещал мне всё своё имущество. Размер имущества рос по мере удаления рассказчика от нашего стола. Сначала речь шла об имениях, потом о домах, затем обо всём состоянии Неретинских. Московский Кремль в завещание не вошёл только по счастливой случайности. Он всё ещё принадлежал государю.

Сабуров, вопреки ожиданиям, не находил в происходящем особого веселья, хотя именно он первым запустил весь этот ход событий. Несколько раз он возвращался к вопросу о моём положении и пытался выяснить, что именно я теперь наследую. Я снова объяснял, что завещания Иллариона Петровича не видел и никаких оснований распоряжаться его имуществом у меня нет. Николай Аркадьевич принимал ответ, выпивал и минут через десять начинал обсуждать с другим офицером, какие имения разумнее оставить старшему сыну.

Ближе к ночи он отодвинул рюмку и наклонился через стол. Среди сегодняшних разговоров ему попалась фраза, которая уже успела пройти через несколько компаний. Первого автора Сабуров назвать не смог. В одном пересказе она прозвучала полностью: «На этой свадьбе каждый даст, что имеет: Хлудов — деньги, князь — герб». В другом от неё осталось ещё меньше — деньги против герба.

На этот раз я уже не думал о собственном неожиданном титуле. Фраза била сразу по двоим. Парамон Ильич превращался в купца, который покупает дочери место среди князей. Илларион Петрович — в князя, который продаёт фамилию за приданое. Анфисе в этой конструкции вообще ничего не требовалось делать: её уже превратили в предмет сделки.

Сабуров воспринял эту остроту как оскорбление в адрес князя, а значит и в мой, и в свой — потому что он друзей в беде не бросал. Он успел расспросить нескольких знакомых, откуда пошла острота. Каждый услышал её от другого. Николай Аркадьевич собирался добраться до начала цепочки и явно рассматривал вызов в качестве вполне пригодного способа закончить дело.

Сабуров долго перебирал тех, от кого услышал сплетню, потом тех, от кого могли услышать они. Цепочка росла быстрее, чем он успевал её восстанавливать. Через несколько минут ту же остроту произнесли за соседним столом. Там уже обсуждали вовсе не её происхождение, а размер состояния Хлудова. Один из офицеров уверял остальных, что знает сумму почти точно. Второй возражал и называл другую. К Парамону Ильичу обе цифры имели приблизительно такое же отношение, какое Московский Кремль имел к моему наследству.

К полуночи ресторан располагал двумя окончательно установленными фактами. Я был князем и очень богатым наследником. Илларион Петрович женится ради денег. Мои поправки на первый факт давали слабый результат. За второй я пока даже не брался.

Домой я вернулся далеко за полночь. От сюртука пахло табаком, во рту оставался вкус вина, а в голове упорно держались четыре слова: «Хлудов — деньги, князь — герб». За вечер я слышал их много раз.

Утром я сидел в конторе с первой чашкой чая, когда мне принесли записку от Анфисы Парамоновны. На листе было всего несколько строк. Анфиса просила меня сегодня же приехать к Хлудовым.

Глава 15

К Хлудовым я приехал около пяти. В гостиной уже зажгли свечи; за окнами ещё оставался свет, серый и слабый после дождливого дня. Парамон Ильич сидел в кресле возле стола, Илларион Петрович и Анфиса Парамоновна — на диване. Я прежде видел их рядом много раз, но теперь между ними исчезло то небольшое расстояние, которое всегда оставалось даже во время самых увлечённых разговоров. Рука Анфисы лежала в руке князя.

Когда я вошёл, Анфиса первой поднялась мне навстречу. Илларион Петрович выпустил её руку и тоже встал. Парамон Ильич поднялся следом.

— Алексей Николаевич, благодарю, что приехали, — сказала Анфиса Парамоновна.