Капралъ (СИ), стр. 50

— К штабу его неси, — приказал я.

Пушки приходилось тащить тоже самим, впрягаясь в передки по несколько человек и одновременно толкая сзади. Лошадей перебили, а тащить как-то надо, и мы тащили. Кому повезло не попасть в команду с пушками, теперь быстро шарили по карманам и сумкам убитых пруссаков, набивая собственные карманы мелочью и табаком. Я не препятствовал, но и не одобрял, просто отворачивался в сторону, пока какой-нибудь солдат стаскивал сапоги с очередного трупа. Единственное, что я не разрешил обирать и добивать раненых. Ну и своих не трогали.

Самому же мне шариться по карманам было не по чину, я только ходил и надзирал, изредка переговариваясь с другими унтерами, своими или из других рот.

От них и узнал примерные потери в других ротах.

Троицкий полк потрепало не так сильно, как, например, Кексгольмский. Но нам хватало. Почти сорок процентов личного состава выбыло убитыми и ранеными, а это по нынешним временам потери изрядные, это, в конце концов, не Первая мировая.

Офицеров тоже повыбивало, по большей части, младших. Кроме Жохова, погибли в нашем полку ещё прапорщик Рахметов, прапорщик Полянин, подпоручик Славянов, поручик Сидоркин. Капитана Жевленёва из второго батальона вообще разметало по полю картечным залпом. Вакансий открылось множество. Вот только никакой радости от этого не возникало.

Трофеи собрали, насколько смогли, вернулись к расположению. Немного не по себе было от того, что солдаты возвращаются к кострам с серебряными часами или хорошими ножами, а я возвращаюсь с одним только латунным крестиком.

У одного из костров сидел поддатый Никифор и щедро угощал всех желающих чужим табаком. Живой, невредимый, в то время как его успели записать в без вести пропавшие.

— Встать, — негромко приказал я.

Моего появления он не заметил, но когда обернулся и увидел меня, на его лице застыл испуг. Неподдельный, самый натуральный.

Вся рота притихла, без всякой команды. Никифор вскочил, вытянулся смирно, бегающий взгляд искал поддержки хоть у кого-нибудь из роты, но не находил.

— В-Василий Петрович! А я же! Я же вас искал! Господин сержант! — затараторил он, на ходу сочиняя для меня сказку.

Я молча смотрел на него, хмурым тяжёлым взглядом. Очень хотелось ударить, втоптать в эту цорндорфскую грязь, разбить рожу в кровавый фарш. Но нельзя. Хотя кулаки сжались сами собой, и даже боль в груди отступила куда-то на задний план. Для всех вокруг эта расправа стала бы прямым и очевидным доказательством, что сержант Гусев есть человек нраву буйного и самовольного, над солдатами будто генерал и государь, приказывает без нужды и карает без меры, и далее по тексту.

— Нас же дымом отрезало! Поля боя я не оставил! И неприятеля не подпускал! Василий Петрович! — тараторил Никифор.

Сердце кольнуло неприятной вспышкой. Эти слова я уже слышал. Вернее, читал. Кто бы мог подумать…

— Не оставил, говоришь? — хмыкнул я. — И неприятеля к посту не подпускал?

Никифор на миг заткнулся, хлопая глазами, и мне стало ясно, что это вовсе не совпадение. Пригрел же змею на груди…

— Так точно, господин сержант! — воскликнул он.

— Ты, собака, из боя сбежал, паскуда, своих бросил… — сквозь зубы зашипел я, чувствуя, как закипает злоба внутри. — Дезертиров вешают, Никифор, по артикулу так… На первом же дереве.

Глаза у него забегали, он испугался по-настоящему. Не знаю, что он успел наплести тем, с кем сидел у одного костра, но солдаты отодвинулись от него, как от прокажённого.

— Не бросал я, братцы, клянусь! — воскликнул он, оправдываясь скорее перед сослуживцами, чем передо мной. — Дымом отрезало нас, позицию из виду потеряли! Вы же сами там были, сами знаете, что там творилося сегодня!

Были. Знают. И потому никакого сочувствия к дезертирам не испытывают.

— А что повешение, так то военный суд рассмотреть должен! — торопливо добавил он.

Я уже искал глазами верёвку и подходящее дерево, как вдруг к нам подбежал полковой адъютант.

— Сержант Гусев? За мной в штаб, немедля! — приказал он.

— Есть, ваше благородие, — машинально ответил я, не отрывая взгляда от Никифора.

Тот смотрел на меня в ответ. И, наверное, впервые за всё время не отводил взгляда.

Глава 26

— Григорий! Под караул его, оружие забрать. Дружков его тоже, — бросил я напоследок.

Я пошёл за адъютантом, мыслями оставаясь ещё там, у костра. Никифор тревожил меня куда больше, чем вызов на ковёр к начальству.

Куда ни кинь — всюду клин. Оставлять без наказания его нельзя, но и судить — эта скользкая мразь объявит, что я просто пытаюсь отомстить за донос. Да и бумагу придётся приложить к делу, и военный суд начнёт разбираться и в содержимом бумаги, и в том, почему Рамзай её скрыл.

Я даже пожалел, что спас его тогда от Алексашки Егорова. Привык, что обычно на добро платят добром, но, видимо, зря. И стало понятно, почему Григорий никак не смог мне помочь в поисках, Никифор для него точно такой же свой, из артели, так что Григорий просто самоустранился, чтобы не помогать ни ему, ни мне.

Адъютант вёл меня прямиком к штабной палатке, быстрым энергичным шагом, я плёлся за ним, чувствуя только боль в груди.

У палатки он остановился, заглянул внутрь, спросил дозволения. Только после этого мы вошли оба.

Вокруг зарядного ящика, служившего подобием стола, сидели трое — полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и премьер-майор Рамзай. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял поручик Ефимов. Взгляды всех четверых сошлись на мне, и я подумал, что в этот раз у меня никаких защитников не будет.

— Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл, — тихо доложился я, вытягиваясь смирно и пытаясь не морщиться от боли в рёбрах.

Они сидели чистенькие и ухоженные, с завитыми буклями и вычищенными туфлями. Я стоял напротив них, шатаясь от усталости. Я не то что грязь, я даже чужую кровь смыть не успел. Внутри снова поднималась чёрная волна презрения и ненависти к ним, издали наблюдающим за баталией. Они привыкли лить чужую кровь, а не свою. И проливали без всякого сожаления.

— Гусев, Гусев… — пробормотал Бессонов. — Догадываешься, зачем вызвали?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — выдохнул я.

Были несколько мыслей, как хороших, так и плохих, но ни один вариант не стоил ночного вызова прямо после боя.

— Во время наступления вы самовольно отдали роте приказ остановиться, — ледяным тоном произнёс подполковник Мейендорф. — Было такое?

— Так точно, — сказал я.

— Поручик Ефимов приказал продолжить движение? — спросил Мейендорф.

Ефимов шмыгнул носом и кашлянул в кулак.

— Так точно… — ответил я.

— Выходит, вы отдали команду вопреки приказу своего офицера? — спросил Мейендорф.

— Ваше высокоблагородие, во время…

— Отвечайте на поставленный вопрос, сержант. Да или нет? — перебил подполковник.

Я вздохнул.

— Так точно, отдал команду, — сказал я.

Без толку оправдываться, вся рота это видела. Впрочем, как и видела конницу, ударившую по нам сразу после этого приказа.

— Поручик, вы что скажете? — спросил Мейендорф.

— Дык… Рота наступала, я командование принял, когда Далевского подстрелили, — пожал плечами Ефимов. — Сержант приказание отдал остановиться, я команду отменил, потому как нельзя останавливаться было. Вот только половина людей его послушала, а половина — меня, и строй развалился. Вот кавалерия по нам и ударила.

К чести поручика, ни слова лжи он не произнёс. Так всё и было, за вычетом того, что кавалерия уже летела на нас, а не выжидала, когда строй развалится.

— Так было, Гусев? — спросил Мейендорф.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Топот кавалерии услыхал, времени на объяснение не оставалось. Пришлось так. Не на марше же конную атаку встречать.

— Допустим… Вот только дело унтер-офицера — обеспечивать выполнение офицерского приказания, а не раздавать приказы самому. Вы это понимаете, Гусев? — сказал Мейендорф.