Капралъ (СИ), стр. 51
— Вряд ли, — вставил Рамзай.
— Понимаю, — сказал я.
— Ну, Бог с ним, с приказом… Вы же, сержант, роту оставили, — сказал полковник Бессонов, и на его лице застыло брезгливое выражение. — Знамя оставили.
Вот это уже серьёзно. За такое можно и под трибунал.
— Мы там… Умирали. Пока ты, Гусев, шлялся где-то, — тихо буркнул Ефимов.
— Нас… Нас дымом отрезало, — я невольно повторил слова Никифора. — Кавалерия роту рассекла, пришлось отходить. Не бежали, организованно шли, по нам казанцы два залпа дали, к знамени уже не выйти было. Собрал кого сумел, попытался к расположению полка вывести.
Офицеры внимательно выслушали мои оправдания, переглянулись между собой.
— До темноты бродил? — хмыкнул Рамзай.
— Никак нет. К батарее вышли, там остаться пришлось, — сказал я.
— Какой ещё батарее? — нахмурился Мейендорф.
— Шуваловской, секретной, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Там и остались. На открытом месте нас бы кавалерия посекла. А потом уже и непонятно стало, где рота.
Отцы-командиры смотрели на меня, на Ефимова.
— Субординацию нарушил, — произнёс Бессонов.
— Не в субординации дело, Пётр Петрович, — возразил ему Мейендорф.
Завязался вялотекущий спор, который я почти не слушал, мысленно возвращаясь к Никифору и его доношению.
Отдать под суд — всплывёт доношение. Отпустить — уже завтра вся рота будет знать, что приказ можно спокойно нарушить, и что за это ничего не будет. Никифор заслуживал наказания по всей строгости, вопрос только в том, как его подвести под это наказание.
— Гусев! — рыкнул премьер-майор Рамзай. — Вы слушаете? Речь не о галунах! Речь о военном суде!
Я встрепенулся, понимая, что и в самом деле прослушал половину сказанного.
— Виноват, ваше высокоблагородие, — сказал я. — На ходу сплю уже.
Усталость и в самом деле давила со страшной силой, я буквально мечтал принять горизонтальное положение, хоть на голой земле, хоть на перине.
— Вы, кажется, несерьёзно относитесь к обвинениям, сержант, — сказал полковник.
— Очень серьёзно, ваше высокоблагородие, — сказал я.
Договорить не успел, в штабную палатку вновь сунулся адъютант.
— Пётр Петрович… Тут поручик какой-то, не наш… — сказал он.
— Впусти, — распорядился полковник.
Вошёл артиллерийский поручик, уже знакомый мне Смирнов, широко улыбаясь командирам Троицкого пехотного полка. Он поздоровался, оглядел собравшихся, отдельно посмотрел на меня.
— Ваше высокоблагородие! Уполномочен командованием корпуса передать вам благодарность! — произнёс артиллерист.
Командиры переглянулись снова.
— Благодарность? — хмыкнул полковник.
— Так точно! За помощь в удержании батареи при наступлении превосходящих сил противника! — отчеканил Смирнов. — Орудия секретные, неприятелю оставить никак нельзя! Я гляжу, вы уже сержанта поощрить вызвали?
Рамзай сориентировался первым.
— Расскажите-ка, поручик, — сказал он. — Больно интересно из ваших уст послушать.
— Охотно расскажу! — улыбнулся Смирнов. — Кабы не Троицкий полк, не было бы нашей батареи. Прислугу выбило, офицеров выбило, горстка солдат осталась, а вот сержант ваш на подмогу пришёл.
— Да, Гусев у нас такой, — хмыкнул полковник.
— Этого знать не могу, а вот что он оборону организовал и неприятеля до темноты к батарее не подпускал, об этом свидетельствую, — сказал Смирнов. — Гаубицы сохранил, вот что главное, а то за эти гаубицы с нас его сиятельство граф Шувалов лично бы головы снял.
Упоминание всесильного графа подействовало отрезвляюще на всех, даже на Ефимова.
— В общем, благодарность, — поручик вытащил из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу и протянул полковнику. — Полку вашему и сержанту. От начальника артиллерии Обсервационного корпуса.
Прониклись, это было видно, даже Бессонов закивал, лично забирая бумажку и подслеповато щурясь на мелкие строчки.
— За сим откланяюсь, господа. Дел по горло, — виновато улыбнулся поручик.
— Да-да, ступайте… — рассеянно сказал Бессонов.
Смирнов хлопнул меня по плечу, улыбнулся во всю ширь и вышел, вновь оставляя меня наедине с командирами. Он даже и не понял, что только что перевернул всё с ног на голову.
Бессонов прочитал реляцию, передал Мейендорфу, тот тоже прочитал, отдал Рамзаю.
Несколько секунд в палатке висела тягучая звенящая тишина. Первым её нарушил Ефимов, поручик шмыгнул носом.
— Приказ он, однако, всё равно нарушил, — сказал Ефимов. — Должен быть наказан.
Я покосился на него. Поручик хотел выгородить себя, чтобы никто не мог сказать, что это его приказ развалил строй.
— Непременно, — сказал Рамзай. — Но это объясняет, почему он задержался до темноты и к знамени не вернулся.
Мейендорф жестом затребовал реляцию обратно, перечитал ещё раз.
— Сколько пушек было? — спросил он.
— Гаубицы, ваше высокоблагородие, — поправил я. — Две гаубицы и единорог. Кабы не они с картечью, порубили бы нас. Пруссаки навалились, пехота, гусары, отойти никак нельзя было.
— Сколько пруссаков? — спросил подполковник.
— Не могу знать, не менее двух рот, — сказал я. — И гусар полуэскадрон.
Офицеры недоверчиво переглянулись.
— А вас сколько было? — спросил Бессонов.
— Двадцать девять вместе с канонирами и приблудными, — ответил я.
Взгляды стали ещё более недоверчивыми.
— И вы с тремя десятками людей остановили две роты неприятеля? — хмыкнул Рамзай.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — равнодушно сказал я.
— В реляции так и написано, — взмахнул листком Мейендорф. — Оснований не доверять начальнику артиллерии корпуса нет.
— Это нам пригодится, — протянул командир полка. — Про обоз разграбленный и без нас напишут, расследование будет, головы полетят. А мы, значит, про подвиг сержантский историю наверх подадим.
— Так вопреки приказу же… — тихо буркнул Ефимов.
— За приказание это — строгий выговор, — решил Бессонов. — За оставление знамени… Будем считать, что было так, как говорит сержант. В рапорт действия при батарее запишем.
— Есть строгий выговор, — выдохнул я, понимая, что обошлось без суда и следствия, а могло закончиться всё гораздо хуже.
— Всё, ступай, — небрежным жестом отпустил меня Бессонов.
— Ваше высокоблагородие, разрешите… Господина премьер-майора… На пару слов, — попросил я.
Рамзай удивлённо вскинул брови.
— Пожалуйста, — хмыкнул Бессонов. — Адъютанта сюда позовите. Идите, майор, видно, дело серьёзное.
Мы вышли из палатки, отправили полкового адъютанта внутрь. Рамзай уставился на меня с брезгливым выражением лица.
— Ну, сержант, — холодно процедил майор.
— Ваше высокоблагородие, нашёл я того, кто доношение написал, — тихо сказал я.
— Вот как… Ну и кто? — хмыкнул он.
Я кратко пересказал ему всю историю с Никифором. Как он сбежал из боя ещё с двумя солдатами, а потом, у костра, обмолвился словами из доноса.
— Из боя он дезертировал, значит, повесить надлежит, — сказал я. — По решению суда.
— Если всех, кто в бою струсил, вешать, никакой армии не останется, — процедил Рамзай. — А что до суда, он на суде как раз «слово и дело» крикнет, тебя за собой потянет. А ты меня потянешь.
Он задумался, потирая выбритый подбородок.
— Пока под караулом держать. Про доношение ни слова, даже ему. Посмотрим, что его дружки скажут, которые с ним убежали, там и решим, — сказал Рамзай. — Всё, иди. Роту к отходу готовь.
— Есть, ваше высокоблагородие… — проворчал я.
На отдых я уже и не надеялся.
Ещё день армия стояла на позиции. Утром после битвы прусское войско встретила не разбитая армия, а полки, готовые драться, и король Фридрих не рискнул вновь затевать баталию. Будь у него пара свежих дивизий, он, может, и рискнул бы, но их не было ни здесь, ни за Одером.
Так что у нас была возможность отдохнуть, похоронить павших, собрать раненых, собрать пропущенные трофеи и орудия. Рассказ о нашем подвиге у батареи передавался из уст в уста, обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в красивую сказку, как мы буквально горсткой солдат защитили шуваловские гаубицы чуть ли не от полной дивизии пруссаков, а я лично палил из всех орудий.