Капралъ (СИ), стр. 49

Вскоре показался обоз, тот самый, разграбленный. Вокруг него тоже лежали люди, но не убитые или раненые, а упившиеся до отключки. Никифора там видно не было, и на всякий случай этот обоз мы обошли стороной, во избежание неприятных эксцессов. Я не был уверен, что сумею удержать своих.

Чуть погодя Трифон увидел полковое знамя. Мы вышли сначала ко второму батальону, тоже изрядно потрёпанному, оттуда нас отправили дальше. Остатки третьей роты нашлись почти на том же месте, где мы стояли утром, и зрелище это было печальное. Перемазанные в грязи и крови, с пустыми взглядами, люди сидели у огня, почти даже не разговаривая. От третьей роты, на первый взгляд, осталась едва ли половина личного состава.

Парни присоединились к своим под невесёлые расспросы и приветственные возгласы, а я отправился искать начальство, чтобы доложить о прибытии. Капитан Далевский оказался жив, хоть и тяжело ранен, пуля попала в бедро и раздробила кость. Доложить ему, правда, не получилось, он спал беспокойным тяжёлым сном человека, потерявшего литр-другой крови, а в ближайшем будущем рисковал потерять ещё и ногу. До самой задницы, как я ему пророчил.

Жохов погиб в бою, так и не отдав знамени налетевшим гусарам, подпрапорщик Бабкин, выхватив знамя у Жохова, тоже получил саблей по голове и теперь потихоньку отходил в мир иной. Знамя отбил подпоручик Клеркер, но и он не остался невредимым, лишившись трёх пальцев.

Единственным из ротных офицеров, кто остался цел и невредим, оказался Ефимов, он же и принял командование, так что уже через несколько минут я стоял у его палатки. Я ожидал увидеть его вусмерть пьяным, точно как те солдаты, дорвавшиеся до обоза со спиртом, но Ефимов был неожиданно трезв, хотя и зол, как цепной пёс. Вид у него был помятый, но было видно, что в этот раз он нигде не терялся, а пребывал в самой гуще сражения.

— Ваше благородие! — сказал я. — Сержант Гусев, вернулся с остатками роты!

— Явился… — проворчал он. — Ну, живой, и слава Богу. Всю роту собрал?

— Не могу знать, ваше благородие, — ответил я.

— Почему к знамени не пошли? Где шлялись? — уставился он на меня.

— Кавалерия нас отрезала, ваше благородие. Не было возможности прийти, пошли к расположению полка, — сказал я. — Затем вместе с шуваловскими отразили атаку неприятеля.

— Шуваловские… — поручик хотел сплюнуть со злости, поморщился, но не стал плевать в собственной же палатке. — Дерьмо, а не полки. Иди, сержант, ротой занимайся, людей по полю собирай, через час жду доклада.

Я вышел, вдохнул прохладного ночного воздуха, поморщился от боли в рёбрах. Надо бы сходить к фельдшеру, перевязать их потуже, но им пока не до меня, нескончаемый поток раненых тянется к ним с самого утра, и наши медики только чудом ещё не валятся с ног.

— Унтеров ко мне, — приказал я, и мой приказ передали дальше.

Первыми пришли Иваныч с Григорием, потом приковылял Шестаков, которого днём сбила лошадь, но он старался держаться бодро, словно эти ушибы ему нипочём. Последним явился капрал Жуков, спасший сегодня вместе с Клеркером ротное знамя. Совершённый подвиг словно придал ему сил и уверенности, и он стоял напротив меня, улыбаясь в лицо, словно и не дрался целый день с неприятелем. Капрал Темников погиб, фурьер Семёнов тоже погиб.

— Надобно, господа унтер-офицеры, поисками заняться, — сказал я. — Может, хоть раненых кого вытащить удастся.

— Так вытащили уже, кого могли, — пожал плечами Жуков.

— То-то на поле куда ни шагни — за ноги хватают и помощи просят, — процедил я. — Приказано искать, значит, будем искать.

Ослушаться приказа никто не посмел, выделили людей в поисковые команды, отправились обратно в темноту, на поле, где ещё недавно гремели выстрелы и лилась кровь. Я шёл, опираясь на протазан и поглядывая по сторонам. Жуткое зрелище, особенно в ночном полумраке.

Мы оказались не единственными, кто отправил такие же поисковые команды, из второго батальона тоже отправились поисковики, мы перекликались в темноте, шли открыто, чтобы отчаявшиеся раненые могли нас услышать и дать о себе знать.

Спустя несколько минут мы вышли к тому месту, где развернулась битва за ротное знамя, оно к нашей позиции было ближе всего. Вёл Жуков, окликая своих пропавших по именам, периодически оглядывался на меня, мол, некого уже искать.

— Вот тут, значит-с, и зарубили прапорщика нашего, Царствие ему небесное… — показал капрал.

Промелькнула гаденькая мысль, что со смертью Якова Андреича открылась вакансия, но я быстро затолкал эту мысль подальше, чувствуя отвращение к самому себе. Совсем не так я представлял себе дорогу наверх.

— Потом, значит-с, Бабкин знамя подхватил, чуть ли не из рук у пруссака, — продолжил Жуков. — Ладно хоть отбили…

— Ну вы даёте, Жора… — тихо сказал я.

Отбить своё знамя — подвиг, круче которого только захват чужого знамени. Заметный, всем понятный. А вот грязная работа редко когда бывает замечена.

— Братцы! Не дайте сгинуть! Христом-богом прошу! — простонал из травы раненый.

— Держись, солдат…

Раненых укладывали на носилки и волокуши, переправляли в тыл, раненых пруссаков не трогали. До них дойдёт позже. Может быть.

Убитых тоже оттаскивали в сторону, складывая в одном месте, чтобы похоронным командам потом было проще. Но в первую очередь мы разыскивали тех, кто не сумел сам добраться до расположения роты.

Порой в темноте стреляли, пару раз даже бахнула пушка, картечью поверх голов. Пруссаки прекрасно могли нас слышать, и пытались напугать нас, хотя ни разведкой, ни диверсиями мы не занимались.

Считал я машинально, мысленно ведя две колонки — убитые и раненые, и результат меня не радовал. Ещё утром все эти люди стояли в строю, смеялись и шутили, а теперь… Пусть даже считать неподвижные тела оказалось проще.

Так, шаг за шагом, мы добрались до той ложбины, которую защищал Егорка. Уходили оттуда в спешке, так что кто-то мог выжить и остаться там. Никто не выжил.

Егорка нашёлся на последнем рубеже обороны, с фузеёй и шомполом в руках, в большой тёмной луже крови. Я посмотрел на его бледное чумазое лицо, на остекленевшие глаза, тяжело вздохнул. Присел рядом, прикрыл ему глаза, чувствуя только сплошную апатию. Я жив только потому что погиб он, и осознание этого факта давило меня, как тяжёлая могильная плита.

Но если бы вместо Егорки здесь был кто-то другой… Совсем не факт, что батарею получилось бы удержать.

Неподалёку лежали ещё тела. Наших солдат, прусских гусар, мёртвых лошадей. Живых в этой ложбине не было никого, но я всё равно немного задержался здесь. Снял с остывшего уже Егорки нательный крест, простой, латунный. Чуть погодя снял свой, из нержавейки, сунул ему, словно бы обменялся. В суеверия про чужую судьбу я не верил, да и в прочие тоже, а так выходило, что мы будто побратались. Пусть и один из нас был уже мёртв.

Я вспомнил вдруг, как писал для него письма его возлюбленной Дуняше. Теперь придётся написать ещё одно, но уже не от него, а про него.

Мертвецов оттащили в сторонку, вернулись в расположение, я доложил Ефимову результаты. Из девяноста семи человек целыми и относительно невредимыми остались сорок девять. Шестнадцать убито, шестнадцать тяжело ранены, ещё семеро ранены легко и могут стоять в строю. Девять человек пропали без вести, дозваться или найти их не получилось, скорее всего, попали в плен. Или просто их трупы невозможно опознать.

— Хорошо, Гусев… — ответил поручик, устало потирая мешки под глазами. — Трофеями займись.

— Утром, может? — осторожно предложил я.

— Я неясно сказал⁈ — рыкнул Ефимов. — Утром, может, опять под пулями помирать.

Пришлось вместо отдыха заниматься трофеями. Нет, самому ворочать и складывать чужое барахло мне не приходилось, но я вынужден был всё это организовывать, когда организм просто требовал отдыха.

Фузеи складывали в кучу, отдельно собирали тесаки, сумки с патронами и барабаны.

— Господин сержант, я знамя нашёл! Не нашенское! — крикнул мне один из молодых.