Капралъ (СИ), стр. 40

Я промолчал. Тут он был кругом прав, не поспоришь. Вакансий будет уйма, и не только в роте. Только профос здесь причём?

— Вот… Не советую, — сказал он.

— Чего не советуешь? — хмыкнул я.

— В офицеры лезть не советую. Не по чину тебе, не по выслуге. Не по тебе шапка, — тихо сказал он. — Оставайся где есть, сержантом.

Я остановился и повернулся к нему. Он тоже встал, спокойно и кротко глядя мне в лицо.

— Это с чего бы? — тихо рыкнул я.

Затевахин вздохнул, посмотрел по сторонам. Мимо нас уже шагал второй батальон.

— А с того, Василий Петрович, что ты из мужиков, безродный, поротый, да и слушок про тебя нехороший ходит. Чушь, конечно, а не слушок, ты это сам знаешь, да только… Пока ты внизу, сержантом, это так, забава солдатская, у костров зубоскалить. А наверх полезешь, на виду станешь, тут им и всерьёз заинтересуются, как пить дать. Особенно, если кто поможет.

Он паскудно улыбнулся одними губами. Так, что мне захотелось разбить их в кровавую кашу. Но я сдержался, хоть и стоило это мне значительных усилий.

— Ты, что ли, поможешь? — фыркнул я.

— Помогу, — кивнул он. — Я человек маленький, а вижу много. И слышу. И знаю. Одна верная бумага, Василий Петрович, человека вернее пули прикончить может.

— Ну и чего надо тебе? — скривился я.

— Немного совсем. Сиди тихо, в прапорщики не лезь, начальства избегай, служи как служится. А я уж со своей стороны подсоблю, чтобы слушок тот дальше костров не пошёл, — сказал он. — Чтобы служба у тебя, Василий Петрович, спокойная была.

Я посмотрел на него, как на кусок дерьма, по недоразумению одетый в зелёный мундир русского солдата. Угрожает, значит. Сам на будущие вакансии лыжи мылит. Ну уж нет… Прохвост он и в Африке прохвост.

— Не-а, — протянул я, глядя профосу прямо в лицо.

— Нет? — прищурился он.

— С первого раза не доходит, профос? — хмыкнул я. — Повторить? Или ещё как пояснить?

Он покачал головой, поцокал языком.

— Зря, Василий Петрович, зря… — сказал он. — Я же с добром к тебе…

Я усмехнулся. Знаю я такое добро. Это даже не сделка, это пустая угроза, попытка взять на понт, и я буду не я, если поведусь на такое предложение. Я бы вообще никаких дел с этим человеком предпочёл не иметь. С гнильцой человек, причём с такой, что написана прямо на лице.

— Пошёл вон, — сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выразиться иначе.

Направлений, куда можно было его послать, хватало с лихвой.

Он снова улыбнулся одними губами, отряхнул мундир, поморгал.

— Как знаешь, сержант, — сказал он. — Хозяин — барин. Только запомни, я по-хорошему предлагал.

Затевахин повернулся и побрёл прочь, теряясь среди повозок и колонн. Я немного посмотрел ему вслед, понимая, что нажил ещё одного опасного врага. Но и соглашаться было нельзя.

Да и пёс с ним, одним врагом больше, одним меньше.

Я принялся догонять роту, увидел повозку, которой правил Иваныч, забрался рядом с ним на козлы.

— Чего хмурый такой, Вася? — покосился на меня Иваныч.

Я только махнул рукой, глядя на лошадиную задницу.

— Нам пруссака бить скоро, а ты квёлый такой, — проворчал каптенармус. — Не дело это. Говори давай. Говори, полегчает.

— Профос подходил, — сказал я.

— И чего надо ему? — хмыкнул старик.

— Чтобы я тихо сидел. В прапорщики не лез, не выслуживался, и всё такое, — сказал я. — А он взамен, значит, спокойную службу обещал.

Иваныч сплюнул в сторону, поморщился.

— Ну, Затевахин, ну, шельма… Сколько знаю его, всё торгуется, — сказал он. — Поосторожнее ты с ним, Василий, он только с виду безобидный.

— А поздно уже, — пожал я плечами. — Я его послал.

Иваныч задумчиво пожевал губами.

— Ну и правильно, — сказал он после недолгой паузы. — У такого в долгу ходить… Хуже смерти участь. Только в оба теперь гляди, понял?

— Да и так…

Марш продолжался. Мы шли на север, вдоль Одера, оставляя непокорённую крепость всё дальше за спиной, и чем дальше мы шли, тем сильнее ощущалось разлитое в воздухе напряжение, как перед большой грозой.

Казаки сновали по округе чаще обычного, мотались туда-сюда в поисках неприятеля, и в какой-то момент сразу несколько взмыленных казаков промчались мимо колонны по направлению к штабу.

Утро выдалось жаркое, знойное. В такой день совсем не хочется умирать, да и вообще драться не хочется, в такой день нужно лежать на пляже с бутылочкой холодного пива в руке и глазеть на красоток в купальниках.

Жаль, нашего желания никто не спрашивал.

Армия вышла на широкое поле с перелесками по краям, всхолмлённое, и по колонне от головы к хвосту прокатилось, как выдох, одно короткое слово. Пруссаки. Я посмотрел вперёд, за реку, за дальний гребень, где утреннее солнце блестело на тысячах прусских штыков. Синие мундиры, знамёна, пушки. Ещё далеко, но достаточно близко, чтобы вселить страх в наших солдат. Ровные линии прусских полков резко контрастировали с нашим бардаком, и я невольно подумал, что различий между нашими армиями гораздо больше, чем кажется, несмотря на то, что сейчас все сражаются как раз на прусский манер.

Я почувствовал, как свело пустое брюхо, но не от голода.

Фридрих перешёл Одер. Король пришёл, да здравствует король.

Глава 21

Пруссаки маячили на горизонте, то скрываясь из виду, то появляясь вновь. Над армиями висело густое облако пыли, августовская жара высушивала землю и нас заодно. Мы хватались за ружья, ждали команды строиться, я с тревогой поглядывал на Далевского, на других офицеров.

Команды не поступало.

По солдатским рядам поползли обеспокоенные шепотки.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Помогло, но не слишком надолго. Мы все напряжённо вглядывались в горизонт, где на солнце поблескивали штыки, кавалерия двигалась пёстрой лавой, медленно катились пушки. Как синяя грозовая туча на горизонте, готовая вот-вот разразиться страшной бурей.

— Идём дальше! — прогремел приказ.

Солдаты в недоумении косились на офицеров, на горизонт, но приказ есть приказ, и мы потопали вперёд. Манёвры, чтоб их. Фермор с Фридрихом теперь как два шахматиста, и партия началась, настало время тактики, а не стратегии. Не знаю, насколько хорошим тактиком был генерал Фермор, но ни у кого не возникало сомнения, что в роли полководца прусский король смотрится гораздо убедительнее.

Вот Фермор теперь и маневрировал, пытаясь выиграть время и занять более выгодную позицию. Не дать пруссакам прижать нас к Кюстрину, к Одеру, не позволить поймать на марше, подтянуть обозы.

— Щас опять полдня прошагаем… — ворчал кто-то в строю. — Драться уж сил не будет…

— От меткого стрелка не бегай, умрёшь уставшим… — произнёс я. — Подтянитесь, братцы, скоро уж всыпем пруссаку, как следует всыпем.

Мои попытки подбодрить солдат, судя по их виду, работали не очень хорошо. На всякий случай я вновь пересчитал всю роту по головам, пока все шагают в колонне. Четыре капральства, двадцать пять человек у Шестакова, двадцать два в моём бывшем капральстве, двадцать четыре у Темникова и двадцать шесть у Жукова. Девяносто семь на лицо, сто сорок по списку. Полк уже понёс потери в этой кампании, не слишком значительные, но заметные.

И что самое неприятное, больше всего потерь понесло как раз моё бывшее капральство. Моей вины в том не было, это всё пан Тарновский, повесивший восьмерых фуражиров, но неприятный червячок сомнения и самокопания всё равно подтачивал меня изнутри.

— Сержант! — окликнул меня командир роты. — Патроны розданы?

— Так точно, ваше благородие! — откликнулся я.

Далевский подъехал ко мне, смерил внимательным взглядом.

— Сказывали, резерв за рекой отрезан, — тихо сказал он. — Его превосходительство генерал-поручик Румянцев там. Не придёт, стало быть. Будем сами справляться.

— Справимся, ваше благородие, — ответил я.

А сам чувствовал, как ужас холодными когтями сжимает и перекручивает кишки.