Капралъ (СИ), стр. 39

И вся наша армия ждала, провожая обеспокоенными взглядами курьеров и адъютантов.

— Бают, во Франкфурте он уже, — сказал мне капрал Жуков.

— В Силезии он, с австрияками дерётся, — возразил ему Шестаков. — Как их побьёт, так и сюда отправится.

Мы сидели унтер-офицерским составом у костра, понемногу выпивая, чтобы отвлечься от опостылевшей службы.

— Слухи всё собираете, — проворчал Иваныч, помешивая палочкой угли в костре. — Как бабы базарные, а не солдаты.

— Не слухи, мне верно сказывали, — обиделся Жуков. — Сюда он идёт, с армией, осаду снимать.

— Ну и пусть идёт, нам-то что, — сказал я. — Пусть об этом у генералов голова болит.

Я просто не видел смысла сидеть и трястись из-за того, что сюда идёт прусская армия. Мы всё равно ничего не можем изменить с наших позиций, только достойно встретить короля, так, чтобы навсегда отбить у него желание воевать с русской армией. Столкновение неизбежно, и поэтому отношение к нему у меня было двоякое. С одной стороны, конечно, страшновато, а с другой… Чему быть — того не миновать.

Подобные разговоры звучали почти у каждого костра. Офицеры старались их пресекать, чтобы не раздувать в армии панику, но и сами вполголоса болтали между собой, что скоро сюда заявится прусский король и погонит нашу армию поганой метлой.

Всё это очень скверно влияло на боевой дух, а ещё больше на него влияли беженцы из Кюстрина. Тянулись они по одному, по двое, закопчённые, несчастные. Уходили как за Одер, так и на эту сторону, через наш лагерь, и мы им не препятствовали, пусть уходят.

Зрелище, конечно, было страшное и печальное.

Горожане просили милостыню, проходя мимо нас, тащили на себе то, что уцелело в пожаре и что удалось унести с собой. Какая-то старуха, кряхтя и охая, несла на себе две длинные шубы, тётка, шугаясь каждого солдатского взгляда, прижимала к себе какой-то свёрток. Старик хромал через наш лагерь с пустой картинной рамой в руках. Мать с тремя малыми детьми, держащимися за руки, просила хлеба у каждого встречного на ломаной смеси немецкого и русского языков.

У нас хоть с продовольствием было не особо, мы всё равно подавали. Жалко было, тем более, что мы сами спалили их дома. Никто из солдат этого не хотел, но город сгорел, и теперь беженцы покидали его, оставляя за стенами Кюстрина только пепел. А стены всё ещё оставались неприступны.

— Вот же… И для чего дома им пожгли… — глядя вслед ковыляющим беженцам, пробормотал Сенька, непривычно тихий и подавленный.

— Ладно дома, сколько там по складам добра было… — вздохнул Никифор. — Вчера видал, как бахнуло? Порох там был, наверное…

Порох там и в самом деле рванул, удачное попадание из наших гаубиц пришлось аккурат по складу с пороховым зельем, и рвануло так, что земля дрогнула под ногами. Над городом вздулся огромный клуб дыма, медленно расползаясь по небу тёмным пятном. Только и это особого успеха не принесло, стены как стояли, так и продолжали стоять. Чёрные, обгорелые, но неприступные.

Ждали ещё день, другой, пожар в городе затихал сам по себе, потому что гореть внутри стен было уже нечему. Даже и гаубицы стреляли всё реже, потому что никакого толку от пальбы не было. Со стен, впрочем, палить не перестали, пруссаки оказались упорные, злые.

А потом слухи о приближении короля подтвердились.

Ночью прискакал курьер на взмыленной лошади, и к утру по всему осадному лагерю поползли шепотки, мол, Фридрих уже совсем рядом, переправился через Одер где-то ниже по течению и двигался к нам, быстро и налегке.

Генералы засуетились, адъютанты забегали, как ужаленные, вестовые передвигались исключительно галопом, у штабной палатки с утра до вечера толклись офицеры. По всему выходило, что решение уже принято, единственно верное, снимать осаду. Иначе мы окажемся зажаты между крепостью и подходящей прусской армией, а это верная смерть.

К полудню приказ дошёл и до нас. Осаду снимаем, отходим.

Никто не расстроился. Скорее даже наоборот, всем уже осточертела эта осада, бесполезная и бестолковая, и уходить от этих обгорелых стен, об которые наша армия обломала зубы, стало практически облегчением. Другое дело, что уходили мы не домой, в тыл, а навстречу прусскому королю с армией. Но об этом мы старались не думать.

Артиллерия снималась первой, шуваловские гаубицы закрывались обратно чехлами, к ним вновь приставили часовых. Пушки цепляли к передкам, грузили зарядные ящики. У меня, впрочем, хватало собственных забот, сержантское дело нехитрое, но хлопотное. Сворачивать лагерь, грузить, навьючивать, строить, пересчитывать. Раненых, кто идти не мог, грузили на телеги вместе с остальным скарбом.

Я гонял капралов, те гоняли солдат, и к вечеру рота была готова выдвигаться. Но выдвинулась армия всё равно только на рассвете. Длинными колоннами, обозы тянулись с осадных позиций прочь от дымящегося Кюстрина, разворачиваясь на север, туда, где по расчётам штаба, нам следовало встретить короля. Шли настороженно, словно почуяв дикого зверя, подобравшись, поглядывая по сторонам. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин, и мы шли теперь именно к нему.

Кюстрин оставался за нашими спинами, обгорелый, чёрный, так и не взятый, и мне подумалось, что приходили мы сюда совершенно зря. Столько трудов, столько жертв, разрушений, город сожгли дотла, и всё зря, дорога на Берлин как была закрытой, так и осталась.

Затевахин подошёл ко мне на марше, будто невзначай. Прошёлся немного рядом со мной, игнорируя косые взгляды солдат. Я делал вид, что его не замечаю.

— Как поживаете, господин сержант? — спросил он наконец.

— Вашими молитвами, — буркнул я.

Говорить с ним у меня не было никакого желания. Профос был человеком скользким и неприятным, как дерьмо на подошве. Палач, надзиратель за экзекуциями, чистильщик отхожих мест, должность у него была непочётная и презираемая всеми, и конкретно Затевахин полностью заслуживал такое отношение к себе.

И просто так он никогда не подходил.

От всех он держался особняком. От солдат потому что раньше был офицером и они ему не ровня, от офицеров — потому что разжалован и уже он им не ровня. Ну и должность у него такая, что никому не хотелось лишний раз с ним общаться, чтобы не прослыть доносчиком или пропитаться запахами отхожих мест. К кострам он не подсаживался, в артелях ему были не рады, наоборот, солдаты его побаивались, и он это знал.

— Чем обязан, господин профос? — спросил я, всем своим видом показывая, что не желаю с ним общаться.

— Вспомнил, что забыл вас поздравить, господин сержант, — сказал он.

— Это с чем же? — фыркнул я.

— Как это? С новым чином, — сказал Затевахин. — Мои поздравления, господин сержант. Ловко это у вас получилось.

Я покосился на него. Затевахин с самым беззаботным видом шагал рядышком.

— Что ловко? — не понял я.

— Как что? Белова подвинуть, — сказал профос. — Ловко у вас это выходит. Сперва Иваныча. Потом Белова. К цели своей, так сказать, напролом идёте! Точно как покойный батюшка ваш.

— Сомневаюсь, что вы о нём знали хоть что-нибудь, — процедил я.

Понятно, на что намекает, собака такая. Если бы вокруг не шагал весь полк, я бы двинул ему в морду за такие намёки.

— Чего подошёл-то? По делу говори, — сказал я.

Затевахин жестом пригласил меня отойти в сторонку. Я покосился на роту, идущую, как ни в чём не бывало, и приглашение принял, мы с Затевахиным немного отстали, отошли к обочине, двигаясь медленным прогулочным шагом, а не походным.

— Ну да, ты человек деловой, попусту болтать не любишь, — улыбнулся профос. — А я же по-простому подошёл, по человечески. О будущем побеседовать.

Я на секунду даже забыл, как дышать. Но короткий взгляд на профоса дал понять, что он никакого понятия не имеет о том, откуда я прибыл.

— И какое тебе дело до моего будущего? — выдавил я.

Затевахин сорвал травинку на обочине, пожевал, выплюнул.

— Ну как же… Ты ведь наверх метишь, я же вижу. Да что там, все видят, — сказал он. — В сержанты вышел за два года, в бою отличился, ротой командовал, офицеры хвалят. Глядишь, и в прапорщики выдвинут, коли вакансия сыщется. А она сыщется, после встречи с Фридрихом-то, как не сыскаться…