Капралъ (СИ), стр. 38

Как только предместье зачистили, по главной улице прямо к воротам выехал парламентёр, один из штабных офицеров. Верхом на мерине, с белым флагом, как положено. Не сдаваться, само собой, требовать капитуляцию у гарнизона крепости. Стрелять защитники перестали, и мы разглядывали валы и бойницы, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь, что будет полезно при штурме.

Напротив крепостных ворот парламентёр остановился. Лошадь его нервно переступала с ноги на ногу, сам парламентёр ёрзал в седле, глядя на стену. Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.

Прочие офицеры и сам генерал фон Штофельн крутились чуть позади, в тылу, напряжённо следя за посланником. Пруссаки на контакт не шли.

Парламентёр помахал флагом, покрутился у ворот, обернулся к нам. Снова подъехал к воротам, покричал на немецком. Ему даже не ответили.

Меня терзало нехорошее предчувствие, но всё обошлось, убивать человека с белым флагом пруссаки не стали, даже когда он повернулся к ним спиной и поехал обратно к нашим позициям.

— По-хорошему, сталбыть, не хочут… — сказал капрал Темников.

Всю ночь наши артиллеристы устанавливали орудия.

Под прикрытием домов и заборов, в огородах и дворах. Всё по науке, по артикулу, как положено, шуваловские гаубицы подтянули, как только наступили сумерки, в темноте, чтобы устроить гарнизону неприятный сюрприз. Можно было, конечно, бить и с прежних позиций, но здесь, в Курцфорштадте, позиция была наилучшая для обстрела навесом. Отсюда простреливалась вся крепость, от одной и до другой стены.

Нам же, простой пехоте, выпала честь обустроить позицию для расчёта гаубицы, и я из сержанта снова превратился в прораба. Найти лопаты, оборудовать место, распределить людей на работы. Следить, чтобы солдаты не разбежались грабить то, что осталось от предместья.

Солдатам, впрочем, было не до грабежа. Они валились с ног от усталости, не только после боя, но и благодаря тяжёлой работе. Те же самые гаубицы требовалось затащить на позиции, и сил одних только расчётов не хватало. Мне, конечно, не приходилось лично впрягаться или толкать застрявшие орудия, но головной боли хватало и без этого.

Утром, на рассвете, на Кюстрин упали бомбы.

Обстрел начался, зажигательными боеприпасами, навесом, шуваловские гаубицы закидывали их за стены и валы, непосредственно в город. Со стен отвечали, но безрезультатно, просто не давая нам расслабиться. Беспокоящий огонь со стен не прекращался ни на минуту, а вот наша артиллерия работала не так часто, но гораздо результативнее. После нескольких выстрелов из-за стен повалил густой чёрный дым.

После ещё двух часов обстрела над городом взвился ещё один столб дыма.

Мы же пока бездельничали. В основном. Эта осада казалась мне во всём неправильной, нетипичной, и так оно и было. Если Мемель мы брали по науке, то здесь приходилось действовать по наитию, и даже самому маркизу де Вобану пришлось бы поломать голову, чтобы взять эту крепость.

Поэтому Кюстрин закидывали бомбами, выжигали как могли, надеясь, что гарнизон сложит оружие. Город постепенно разгорался, как разгораются дрова в печке, огонь перекидывался с одного здания на другое, дым валил густыми клубами, а ночью над стенами висело красное зарево.

Поначалу мы радовались каждому попаданию. Гаубицы гулко бахали, снаряды пролетали над нашими головами и падали на город. Потом стало совсем не смешно, особенно, когда ветер доносил до нас истошные вопли и крики.

Пожар они тушили всем миром, как могли, но без особого результата, тем более, что наши гаубицы подкидывали новых и новых снарядов за стены. Гарнизон огрызался как только мог, швырялся ядрами в несколько раз чаще, но это тоже было отчаяние обречённых.

У кюстринского гарнизона могла быть только одна надежда — что сюда подойдут основные прусские силы во главе с королём Фридрихом, и он вынудит нас снять осаду. У нас, наоборот, надежда была на то, что гарнизон сложит оружие раньше, чем сюда подойдёт Фридрих.

Пожалуй, из всей армии только я один знал наверняка, что эта осада успехом так и не увенчается, и, наверное, поэтому особо и не старался. Дат я не помнил, но то, что Кюстрин мы так и не возьмём, кажется, осталось в памяти. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин.

А вот насколько далеко отсюда этот самый Цорндорф, я и понятия не имел. Карты мне не показывали, а расспрашивать бесполезно. Никто не знает.

Вскоре появились и первые слухи о Фридрихе.

— Король ихний, говорят, сюда идёт, а с ним сто тыщ войска, — пересказывал Никифор с чужих слов.

Я как раз подошёл к костру, на котором доварилась каша.

— Говорят или идёт? — спросил я.

Никифор глянул на меня исподлобья и отвернулся.

— За что купил, за то и продаю, господин сержант, — сказал он. — Сказывали, сюда идёт, осаду снимать.

— Врут небось, — сказал Григорий. — Им-то откуда знать, нешто им прусский штаб докладывает?

— Может и врут, — покладисто согласился Никифор. — Да только всё одно боязно.

Тут с ним не поспорить. И правда боязно. Позиция у нас тут уязвимая, армия рассеялась по округе, рассредоточившись вокруг города, и если сюда придёт армия, даже не стотысячная, а хотя бы одна бригада, нам придётся туго.

— А ты не бойся, Никифор, пусть пруссак тебя боится, — сказал я, и тот поморщился, будто я сказал что-то неприличное.

— Как скажете, господин сержант, — сказал он.

Я постоял у костра ещё немного, снял пробу с каши, оглядел артель, где теперь хозяйничал Григорий. Моё присутствие скорее терпели, и в позах, и в лицах я видел стойкое желание, чтобы я поскорее ушёл. Чтобы можно было и дальше спокойно заниматься своими делами.

— Ну, хлопцы, бывайте, — сказал я.

А Фридрих и в самом деле топал сюда ускоренным маршем.

Глава 20

Кюстрин горел, как горят хорошо просушенные дрова, весело и жарко. Порой можно было даже различить языки пламени, вздымающиеся над стенами, и палить со стен стали чуть реже, но палить не прекратили. Сопротивление оказывали яростное, такое, что я невольно задумывался о том, кто в этой войне прав.

Хотя простому солдату или даже унтеру раздумывать о таком не по чину, наше дело исполнять приказы, какими бы они ни были. Здесь, в восемнадцатом веке, воюют из-за полной ерунды. Нашему царю показали фигу, умрём все, как один.

А слухи о приближении короля Фридриха и в самом деле курсировали по осадному лагерю от одного костра к другому. Чем дальше — тем больше. Если верить каждому, то прусского короля видели везде одновременно, почти как Юру Шатунова, по всей стране. И армия его фанатов непременно следовала за ним, всякий раз прибавляя в численности. В Пруссии и мужиков-то столько нет, сколько выдавала Фридриху народная молва.

Я тем временем пересчитывал своих мужиков.

Девятнадцать человек выбыло убитыми и ранеными, из них в строй вернётся человек восемь, если, конечно, переживут лечение в руках наших фершалов и Карла Францевича. Пятерых уже зарыли на пригорке, где обустроили общую могилу, в единственном месте, где можно было копать и не наткнуться на воду после двух минут рытья. Остальные либо отойдут позже, либо их спишут в увечные.

Ещё один солдат, Тихон, простудился после того, как свалился в воду и весь бой провёл в мокрой одежде, другой подвернул ногу, когда перескакивал через забор. Патронов пожгли целую кучу, Трифон вообще сломал фузею, когда саданул прикладом пруссака, и тот треснул вдоль. Приклад, а не пруссак.

Короче говоря, не бой, а сто рублей убытка. Если бы мы взяли крепость — другое дело, но Кюстрин продолжал сопротивляться даже когда пожар фактически уничтожил весь город. Обиднее всего было понимать, что я-то сделал всё правильно, командовал ротой, задачу выполнил, а в итоге армия так ничего и не добилась. Пук в лужу, а не осада.

Нет, в военном отношении эта крепость была несомненно важна, она служила воротами в Бранденбург, запирала дорогу на Берлин. Но взять Кюстрин, чтобы эту самую дорогу открыть, пока не удалось.