Капралъ (СИ), стр. 19

Я и сам изрядно мёрз, а чтобы не мёрзнуть, старался активнее двигаться и подгонять капральство. Лучше уж потратить немного сил, чем еле плестись и замёрзнуть. В принципе, весь полк так и делал, так что шли бодро, обгоняя еле плетущиеся обозы. Самое то, чтобы растрясти жирок, подкопленный во время праздничных гуляний в Фридрихштадте.

— Ну, Виллим Виллимович, учудил, — ворчали солдаты, кутаясь кто во что горазд.

Полушубки, тулупы и даже рукавицы были среди солдат редкостью, от холода спасались, надевая нижнее бельё в несколько слоёв. Даже шапок не было, мы щеголяли в фетровых треуголках, и я начал гораздо лучше понимать наполеоновских солдат в бабьих платках и солдат вермахта, подкладывающих под одежду газеты. Генерал Мороз в этот раз был не на нашей стороне.

Только у офицеров имелись перчатки и шубы, да и то не у всех, свои собственные, не казённые. Далевский, например, мёрз вместе со всеми нами, кутаясь в уставную епанчу, а вот поручик Ефимов восседал на лошади в овчинной шубе, регулярно прикладываясь к фляжке, для сугреву.

На каждой днёвке жгли костры, иногда останавливались в деревнях. Там покупали сухие дрова, но порой приходилось и разбирать чьи-нибудь заборы. Ночевать предпочитали тоже в деревнях, благо, места здесь были населённые, и лучше уж поспать в овине или на сеновале, в тесноте, но под крышей, чем страдать под открытым небом.

В первый же день похода я подошёл к ротному обозу, где Иваныч правил телегой, закутавшись в длинный тулуп, свой собственный.

— Тимофей Иваныч! — окликнул я его.

Он хлопнул ладонью по месту рядом с собой, и я запрыгнул на телегу.

— Зябко, Вась? — усмехнулся он.

— Тепло, дедушка, — шутливо пискнул я.

— Чего хотел-то? Видел я, прямиком сюда ты шёл, — покосился Иваныч.

— Так узнать хотел, нету ли вещей у тебя тёплых, а то куда это годится? — сказал я. — Из наших, вон, один только Трифон не мёрзнет.

— Нету, Вася, нету. Обещались полушубки да рукавицы привезти, да толку с тех обещаний, — покачал головой старик. — Авось к весне привезут.

Я, конечно, понимал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но снабжение армии это дело интендантов, а не самих солдат.

— Может, купить где можно? — спросил я.

— Вестимо, — закивал Иваныч. — Вон, в хвост колонны пожалуйте.

К маркитантам и остальному сброду. В том числе там был тот самый Шлёма. Собственно, вот и повод немного с ним пообщаться.

— Токмо сегодня не ходи, — сказал Иваныч. — В первый день оно заметно шибко. Потерпи маленько, ребята-то, вон, терпят.

Замечание резонное, и первые два дня я не ходил никуда, а занимался тем, чем и должен заниматься капрал на марше, то есть, считал по головам, подгонял отстающих и следил, чтобы никто не садился замерзать насмерть.

Эту истину приходилось вколачивать всю дорогу, сел — считай, замёрз и помер, и я повторял это на каждом привале. Хоть приседай, хоть руки под мышки суй, хоть кругами ходи, а останавливаться не смей.

Старики только кивали, ничего нового я не изобрёл и не внедрил.

А на третий день всё равно один из молодых остановился и присел отдохнуть, не наш, из второй роты. Отстал на переходе, привалился в стожок и уснул. Нашли через час, уже окоченевшего, и умер он, судя по всему, тихо и спокойно, лицо было мирное и безмятежное.

Даже похоронить его не смогли, земля промёрзла так, что лопаты и заступы от неё отскакивали. Вместо этого оставили его в сарае у местного, вместе с двумя такими же бедолагами из второго батальона, с наказом похоронить по весне. За деньги, само собой, и латыш деньги взял, пересчитал и спрятал, не говоря ни слова. Полковой батюшка отслужил торопливо, мы с минуту постояли на морозе, стянув треуголки, да и пошли дальше.

За весь поход такое случилось ещё четыре раза. У троих солдат в роте почернели пальцы на ногах, ещё один отморозил уши.

Никто, ни один человек в полку, этому не удивился. Ни его высокоблагородие премьер-майор Рамзай, флегматично смотрящий на бредущих солдат с высоты седла, ни капитан, ни фельдфебель. Ни даже солдаты. Нормальная убыль, обычная цена зимнего перехода. Приказ выйти зимой был совершенно правильный, и это я отлично понимал, Фридрих оставил Восточную Пруссию в полной уверенности, что зимой сюда никто не полезет. А мы вот полезли. Замысел был блестящий.

Вот только платить за это приходилось замёрзшими мужиками и отмороженными носами. С другой стороны, лучше уж десяток закоченевших трупов сейчас, чем десять тысяч погибших от картечи весной.

На четвёртый день я пошёл-таки к маркитантам.

Их табор, как обычно, шёл в хвосте колонны, и тут никто от холода не страдал. Одевались все по погоде, и мужики, и бабы, и дети, шум стоял такой, как на Красной площади в базарный день. Это была самая оживлённая часть во всём полку. Пара десятков возов, саней, крытых рогожей и шкурами, дым от костров, гомон на четырёх языках, собачий лай, детский смех. Две бабы торговали горячим сбитнем прямо с саней, мальчишка лет десяти сноровисто разливал его по солдатским кружкам. Я не удержался, выпил горячего, чувствуя приятную истому, растекающуюся изнутри. Кругом пахло табаком, дымом, жареным мясом. Солдаты толклись тут же, приценивались, покупали, продавали, спорили, кто-то был уже выпивший.

Шлёму я нашёл почти сразу же, стоило лишь немного пройтись по округе.

Был это маленький юркий мужичок в шубе на три размера больше и лисьем треухе, натянутым по самые брови, он деловито раскладывал на откинутом борту телеги свой нехитрый товар — иголки, нитки, табак, кремни и огнива, пуговицы, мыло, сушёные яблоки и тому подобная копеечная мелочь.

— День добрый, — поздоровался я.

— И вам здравия, господин капрал, — ответил он, не отрываясь от своего занятия. — Табачку? Хороший табачок нынче, не как в тот раз.

— Не курю, — хмыкнул я.

— И правильно делаете, господин капрал, — быстро ответил он. — Мыло есть, хорошее, немецкое. Нитки, иголки, пуговки, всё, что в походе солдату надобно…

— Рукавицы нужны, — сказал я.

Шлёма поморгал секунду, а потом горестно вздохнул.

— Ой, рукавицы? Рукавиц таки нет, — ответил он.

— А у кого есть? — спросил я.

— Ой, кабы мне знать наверняка, господин капрал… — притворно вздохнул он. — Я простой скромный человек, торгую иголками…

Я прислонился плечом к его телеге и сложил руки на груди.

— Тимофей Иваныч про тебя говорил, — тихо сказал я.

Шлёма на миг остановился, а затем принялся дальше раскладывать иголки по ранжиру.

— Господин каптенармус — уважаемый человек, — сказал он. — Мы с ним посидели, поговорили за жизнь. Хороший был разговор, ни к чему не обязывающий.

— Конечно, — сказал я.

— А вы, господин капрал, тоже поговорить пришли? — спросил Шлёма.

— Нет. Рукавицы купить, — ответил я.

Он посмотрел на меня, очень внимательно, словно пытаясь разглядеть, что я за человек.

— Вон тот возок, крайний, — Шлёма показал рукой. — Иоганна спросите, скажете, что от меня. Только сперва цену узнайте, а уже потом говорите, что нужно вам.

— Я бы лучше у тебя купил, — сказал я.

— Я, господин капрал, торгую иголками, а не обмундированием, — сказал Шлёма. — Иголки, ежели их найдут у меня, никого не удивят.

Я хмыкнул и отошёл прочь, обдумывая эти слова. Нет, слова его ни к чему не обязывали и ничего не доказывали, но я не спрашивал, почему он не торгует вещами, я спрашивал о другом. Шлёма ответил на вопрос, который я не задавал напрямую.

Иоганн оказался долговязым сухим немцем, мрачным и молчаливым, выбритым до синевы, и свой товар он держал не на виду, а под рогожей, откидывая её ровно настолько, чтобы покупатель увидел требуемое, и не более того.

Лишних вопросов он не задавал, ему оказалось достаточно, что мне нужны рукавицы, и что я от Шлёмы, так что он спокойно продемонстрировал товар. Было тут всё, чего недоставало в полку, полушубки, тулупы, рукавицы на меху, шерстяные варежки, валяные колпаки под треуголку, толстые зимние чулки, одеяла и всё прочее, что необходимо солдату на морозе.