Капралъ (СИ), стр. 20

Полушубок у него стоил четыре рубля.

Мне сперва показалось, что я ослышался. Четыре рубля. При том, что солдат в год получал семь с копейками, и это до вычета на мундир, амуницию, артельный котёл и прочее, а на руки оставалось не больше двух. Два годовых жалованья за один полушубок. Длинный тулуп стоил шесть рублей. Три жалованья.

Рукавицы, простые, шерстяные, крупной вязки, за которые в любой русской деревне попросили бы пятак, у Иоганна стоили полтину.

— Дорого, — хмыкнул я, покручивая в руках пару варежек, которая едва ли проживёт один сезон.

— Мороз, — пожал он плечами. — Можно в долг. Ну или не покупай.

Возразить было нечего. Он не обманывал, он назначал ту цену, которую хотел, потому что только он один торговал тёплыми вещами. Кто-то заплатит и четыре рубля, и шесть, потому что лучше уж заплатить, чем свалиться и замёрзнуть насмерть. И что-то мне подсказывало, что у других маркитантов никаких тёплых вещей не найдётся. Картельный сговор, как он есть.

Я взял одни только рукавицы, одну пару, себе лично, и отдавая деньги, чувствовал себя невероятно паршиво. Тридцать пар, на всё капральство, купить я не мог, столько денег у меня не было. Купить можно было только себе, и в этом был весь смысл. Чтобы каждый купил только себе, а остальные смотрели и завидовали, а потом бежали покупать тоже. Или брать в долг, под процент, например. Схем по сравнительно честному отъёму денег у населения здесь тоже имелось великое множество.

Уже уходя и натягивая новые рукавицы, я обернулся и внимательно посмотрел на его возок.

— Кстати, а полушубки-то откуда? — будто невзначай обронил я.

Иоганн посмотрел на меня холодным рыбьим взглядом.

— Куплены, — сказал он равнодушно.

— А где?

— У продавца, — сказал он и опустил рогожу.

Рукавицы тем же вечером пришлось отдать Егорке, не то он рисковал остаться без пальцев, руки у него уже пошли пятнами. Егорка отказывался, но я приказал, а себе я намотал на кисти чистые портянки, точно боксёрские бинты.

К Лабиау вышли на восьмой день.

Городок это оказался маленький, с орденским замком, каналом и мельницей, и со всех сторон к нему сходились полки, обозы, казаки, артиллерия, поля вокруг города покрылись шалашами и солдатскими костерками до самого горизонта.

Троицкий пехотный полк встал в чистом поле, и мы принялись ждать дальнейших приказаний, пока генералы совещались в замке. Фермор, Румянцев, Салтыков, фамилии передавались из уст в уста, так что каждый знал, кто совещается, но никто не знал, о чём именно. Зато слухов и предположений было полным-полно.

— На штурм пойдём, ей Богу, — уверенно говорил Федот, грея озябшие руки в пламени костра. — Обозный сказывал, лестницы уже вяжут.

— Какие к бесу лестницы, там вал каменный в сорок сажен, — возражал Григорий. — Плевком тебя с той лестницы скинут.

— А я слыхал, король ихний сюдыть идёт уже, а с ним сто тыщ войску, — встревал кто-то из молодых.

— Ага, на слонах верхом.

За два дня в поле слухов народилось столько, что перестали верить даже в правдивые сведения. Кто-то говорил, что будем штурмовать, кто-то настаивал, что Кёнигсберг мы обложим и обойдём, чтобы идти дальше на Берлин. Мирные переговоры, прусский король помер, жив, попал в плен, идёт с войском, нас вернут на квартиры в Курляндию, в Россию. Что жалованье нам назначили вдвое обычного, и будто бы даже указ читали, только в соседней дивизии.

Сенька при мне пустил слух, будто в Кёнигсберге всякому солдату при вступлении полагается по кружке пива за счёт города, по старинному, мол, закону. К вечеру в это верил весь батальон.

Я снова помалкивал, не встревая в досужие разговоры, я помнил, что Кёнигсберг взяли без крови, и город на несколько лет стал русским, а великий философ Кант — подданным императрицы.

На третий день из замка пришёл приказ.

Выступаем в ночь, ротам быть готовыми к трём часам после полуночи, идти к замку Каймен, от него — к Кёнигсбергу, ружья держать заряженными, огня не жечь, вести себя тихо.

— Ну вот, — проворчал Федот. — Ночью только за одним к неприятельскому городу-то идут.

Я и сам так подумал.

Роту подняли в темноте, в самый холодный час, строились молча, без барабана, при свете звёзд, и светили они особенно ярко, как всегда бывает в сильный мороз. Над строем поднимался сплошной туман от людского дыхания.

— Заряжай, — негромко прокатилось по строю.

Я забил патрон, закрыл полку. Закоченевшие руки слушались плохо, и мы все только и ждали, когда нас уже отправят дальше.

По темноте мы шли пять часов, впереди — авангард с казаками, где-то сбоку тащилась артиллерия, ржали лошади, скрипели полозья, и больше никаких звуков, кроме топота сотен задубевших башмаков. От этого делалось не по себе, и идти ночью на крепость, которая считалась неприступной и могла больно огрызнуться, было откровенно страшно.

К предместьям, или форштадтам, если по-местному, вышли уже при свете дня. И встали.

Никто ничего не понимал. Пушки молчали, город молчал. Ни одного выстрела, ни одного барабана, ничего.

И только потом в городе зазвонили колокола. Сперва один, затем другой, потом трезвон начался во всех кирхах сразу, торжественный и праздничный, а мы стояли с заряженными фузеями и удивлённо переглядывались.

Вечером стало известно, что ещё накануне выступления в Лабиау приехала делегация от города и просила принять их под покровительство государыни Елизаветы Петровны, с сохранением прав и привилегий. Ключи от Кёнигсберга привезли туда же. Гарнизон из города Фридрих увёл ещё по осени, и магистрат справедливо рассудил, что тридцать тысяч штыков под городскими стенами это достаточный аргумент. Стены крепки, но защищать их некому, поэтому исход мог быть только один, и все тут хорошо знали, что бывает с городами после штурма, так что решили договориться по-хорошему.

И договорились.

В город мы вступали под звон колоколов. В Калининграде я прежде не бывал, как-то не довелось, так что теперь я, можно сказать, навёрстывал упущенное, занимался туризмом в составе организованной группы. За казённый счёт, мне ещё и доплачивали.

Местные бюргеры стояли вдоль улиц плотными рядами, в шубах и шляпах, глазея на нас с любопытством и страхом, городская стража у ворот отсалютовала нам ружьями, как своим. Из распахнутых окон выглядывали дети и девушки, разве что цветы и чепчики не бросали.

А я шагал с капральством и думал, что история всё-таки идёт своим чередом, раз уж город взят без кровопролития. Всё кровопролитие ещё только впереди.

На постой нас определили в две большие пустые конюшни в предместье, и мы, ко всеобщему счастью, снова ночевали в тепле. А потом 4-й Гренадёрский полк, Муромский и наш, Троицкий, определили на гарнизонную службу, охранять то, что мы после штурма должны были грабить.

Пива, как обещал Сенька, солдатам так и не налили.

Глава 11

Жители Кёнигсберга вели себя совсем не так, как обычно ведут себя жители захваченных городов, и это меня удивляло. На следующий же день в городе отслужили благодарственный молебен, а ещё через день весь город торжественно присягнул на верность Елизавете Петровне, в день рождения короля Фридриха. Славный вышел подарок.

Болтали, что генерал Фермор хотел идти дальше, к Данцигу, развить успех, но без высочайшего дозволения отправиться не смел и теперь ждал курьера из столицы.

А мы ждали новых приказов.

Нашему полку выпала честь нести караульную службу в городе, и пока остальные полки отдыхали в тёплых квартирах и гуляли в городских кабаках, мы тянули лямку на морозе.

А охранять тут было что, и не только пороховые погреба. Склады с обмундированием, магазины с провиантом, замок, в конце концов. И каждый хотел половить рыбку в мутной воде, чтобы свалить пропажу, например, городской казны, на вошедшую в город армию. Порядок поэтому должен был быть железный.

Мне, слава Богу, стоять с фузеёй на плече уже не приходилось, как командир капральства, я заступал разводящим, что в какой-то мере легче и проще, чем служба часового.