Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 51

— Доволен, — сказал я. — Сударыня, я год гадал, что с вами сталось.

— Со мной сталось вот это. — Она повела рукой вдоль лица. — Три отметины, из которых одна на виду, и то лишь когда ветер задерёт волосы. Первые полгода я не выходила без вуали. Потом заметила, что на меня глядят не больше, чем на прочих, и вуаль сняла.

— А внутри?

— А внутри, сударь, я не знаю. — Она села в кресло и указала мне на второе. — Оттого и звала. Вы обещали, что зараза уйдёт, и приступы ваши я вынесла. Но как мне знать наверняка?

Это был правильный вопрос, и у меня на него не было красивого ответа.

Я объяснил честно. Язвы сошли и не возвращались, и это главное. Кости и хрящ целы, а именно они страдают в третью пору, до которой мы не дали ей дойти. Горло чистое, я его осмотрел. И если бы болезнь шла дальше, за год она дала бы о себе знать непременно.

— Стало быть, я здорова?

— Стало быть, я не нахожу болезни, сударыня. Это не одно и то же, и я не стану вам врать. Но я и не вижу, чем ей у вас теперь жить.

Веженская помолчала.

— Вы знаете, чем вы от прочих отличаетесь? — сказала она наконец. — Всякий лекарь на вашем месте объявил бы меня исцелённой и взял бы за это сто рублей. А вы объясняете мне разницу между «здорова» и «не нахожу болезни», и от этого мне отчего-то спокойнее, чем от ста уверений.

— Оттого, что в это можно верить.

— Именно.

Она поднялась, прошлась по комнате и остановилась.

— Я вас искала с осени. Трижды просила Анну Гавриловну, и трижды она мне отказывала, и была права, потому что вас носило по войне. — Она обернулась. — А искала я вас затем, чтобы сказать одну вещь, которую сказать надобно в лицо.

— Слушаю.

— Благодарю вас.

Сказано это было просто, безо всякой театральности, и оттого у меня отчего-то перехватило дыхание.

— Денег я вам не привезла, — продолжала Веженская, — и не потому, что скупа. Я вам платила тогда, и платила хорошо, и мы с вами квиты по деньгам. А за то, что вы сделали сверх денег, иначе платят. Оттого я год думала, чем расплатиться, и придумала три вещи.

Она загнула палец, и я невольно улыбнулся, потому что узнал свою же манеру.

— Первое. Помните, что я вам обещала на последней нашей встрече?

Я поднял голову.

— Помню. Передавать обо мне славу через людей и знакомых.

— Передавала. — Она глядела на меня прямо. — Полтора года передавала, и, поверьте, старалась. А чем это кончилось, вы сейчас услышите, потому что это и есть второе.

— Вы меня интригуете, — улыбнулся я. — Что же ещё?

Она села обратно.

— Второе. Из всего, что я про вас наговорила, вышел толк только раз, зато какой. Я рассказала о вас Анне Гавриловне. Не всё, разумеется, только то, что можно. Что был у меня лекарь, который один не побоялся и один не солгал, и что я после этого жива. — Веженская покачала головой. — Мы с ней знакомы двадцать лет и терпеть друг друга не могли, представьте. А сошлись мы на вас. Она принялась рассказывать, как некий Салтыков не побоялся ей объявить, что у неё в сердце дверца, а я сидела и слушала, и на третьей фразе поняла, что мы говорим об одном человеке.

— И что же вы ей сказали?

— Ничего. — Она пожала плечами. — Я сказала, что тоже слышала об этом лекаре доброе. А после мы с ней подружились и вот второй год дружим, и всё из-за вас. Она, к слову, полагает, что вас надобно женить, и уже подобрала три партии.

— Господи, — усмехнулся я. — Представьте себе, я уже много раз слышал такие предложения.

— Я её отговариваю, — невозмутимо сказала Веженская. — По моему разумению, вы из тех, кого женить бесполезно, вы женаты на своём деле.

Я предпочёл не отвечать.

— И третье, — сказала она, и голос её переменился. — Третье вам покажется пустым, а вы дослушайте и запомните.

— Слушаю.

— Я вдова, сударь, и богатая. За мной стоит имя, деньги и родня, а родни этой у меня по трём губерниям столько, что я сама всех не упомню. — Она сложила руки. — Так вот. Ежели вам когда-нибудь и где-нибудь понадобится человек, дверь, слово или подпись, вы напишете мне. Не намекнёте, не попросите деликатно, а прямо напишете: надобно то-то. И я подниму тех, кто мне не откажет.

— Елизавета Юрьевна…

— Помолчите, я не закончила. — Она подняла ладонь. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Что не берёте одолжений, что предпочитаете казённым порядком и что не желаете быть должным. Мне Анна Гавриловна и это про вас рассказала.

Анны Гавриловны тем временем с нами не было. Она оставилась нас, чтобы мы могли поговорить наедине.

— Так к чему вы ведёте? — уточнил я.

— Так вот, сударь. Это не одолжение. — Веженская подалась вперёд. — Это долг. Мой. И покуда вы его не востребуете, я хожу должницей, а я этого не люблю. Сделайте милость, дайте мне когда-нибудь с вами расплатиться.

Крыть было нечем.

— Хорошо, — сказал я. — Напишу.

— Вот и славно.

Дальше мы говорили о пустяках, и в этих пустяках я и услышал то, за что ухватился.

Речь зашла о её доме, и она пожаловалась, между прочим, на родню.

— Третий год требуют бумаги покойного мужа. Пишут вежливо, приезжают ласково, а суть одна: отдайте нам конторские книги и переписку. Будто бы для памяти о дорогом дядюшке.

— А он кем был, ваш покойный муж?

— Служил по комиссариатской части, — сказала Веженская равнодушно. — Немолод был, старше меня много. Тридцать лет просидел на сукне, коже и провианте, умер восемь лет назад, и после него осталось два сундука бумаг, которые никто не разбирал, потому что некому.

Я слушал и глядел в окно, чтобы она не увидела моего лица.

Тридцать лет по комиссариатской части. Сукно, кожа, провиант. Два сундука бумаг, переписки и конторских книг, которых не разбирал никто. И родня, которая третий год ласково просит их себе.

— И что же, не отдаёте?

— Не отдаю, — сказала она. — Из упрямства. Мне их и глядеть незачем, я в этом ничего не смыслю, а им, выходит, зачем-то надо.

— Не отдавайте, — сказал я.

Веженская уставилась на меня очень внимательно.

— Вы что-то знаете, сударь?

— Ничего я не знаю, Елизавета Юрьевна. — Я сказал это ей в глаза, и это была чистая правда. — Знаю одно правило. Ежели у человека третий год ласково просят бумаги, которых он сам не читал, то бумаги эти чего-то стоят. И читать их надобно раньше, чем отдавать.

— Сударь, я в них не пойму ни строки.

— И не надо. — Я поднялся. — Просто не отдавайте. А придёт время, я вас, может статься, попрошу их показать. Вы ведь сами сказали, чтобы я просил прямо.

Она медленно улыбнулась.

— Вот. Уже лучше. Просите.

Гвардия выступила в феврале.

Полки шли через город, играла музыка, народ стоял вдоль улиц, и Дарья Гавриловна при мне опять собирала корзины, которых хватило бы на осаду небольшой крепости. Всё было как в прошлый раз, только Сергей уезжал другим человеком.

Разговор у нас вышел накануне, вечером, в его комнате, где он укладывал вьюки.

Я принёс ему то, ради чего пришёл. Перевязочный пакет из первой нашей сотни, зашитый в вощёную бумагу, с печатью двора.

— Это что?

— Это, Сергей Петрович, нынешнее моё изобретение. Внутри холст, проваренный и высушенный, корпия и тесьма. Всё чистое, руками не тронутое. Носи в ранце.

Он повертел пакет в руках.

— А открывать как?

— Надорвёшь по нитке, вот тут. Только не заранее и не из любопытства, иначе вся польза пропадёт. — Я сел на его сундук. — И слушай главное. Пакет этот не для тебя.

— А для кого же?

— Для того, кто над тобой нагнётся. — Я повернулся к нему. — Ты, положим, лежишь и памяти в тебе нет. К тебе подбегает солдат с грязными руками и начинает рвать на бинты свою рубаху, которую он не менял три недели. И вот тут ты, лежачий, уже ничего сделать не можешь. А пакет у тебя в ранце может. Он ему даст чистое.

Сергей оглядел вощёную бумагу уже иначе.

— Хитро, — сказал он. — Михайло, а ведь у нас в полку про такое и не слыхали.