Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 50

Одиннадцать взяли из моих же выздоравливающих, из тех, кто зимой таскал раненых и уже понимает, зачем всё это. Четверых дал Голиков письмом ещё из Вильны, прислав с обозом. Пятерых нашли на дворе за Рогаткой, из слободских.

Первый урок я дал сам, в мастерской у Шамшева, потому что другого места не нашлось.

Стоял стол, на столе лежала корпия, стояло ведро с известковой водой, и двадцать человек в фартуках глядели на меня так, как глядят на барина, который сейчас скажет что-то непонятное.

— Слушайте меня, — начал я. — За полгода я выучу вас трём вещам. После этого всякий из вас станет стоить дороже, чем стоит нынче, и вот в чём тут дело. Лекарей в этой стране мало, и больше их не станет. А больных много, и их станет ещё больше. И тот, кто научится делать за лекаря половину его работы, будет нужен всегда и везде.

Они слушали. А я добавил:

— Начнём с самого простого и самого трудного. С рук.

Я закатал рукав и опустил руку в ведро.

Записка от Хотяинцевой пришла в конце недели.

Анна Гавриловна извещала, что хворает скукой, что лекарь её бросил на всю зиму и уехал воевать, а нынче, воротившись, не является вовсе, и что ежели он не приедет в четверг к восьми часам, она сочтёт себя брошенной окончательно и станет об этом рассказывать.

Поехал я с трубкой, потому что за зиму так и не получил ни одного письма о её здоровье и не знал толком, как она.

Приняла она меня в той же малой комнате за гостиной, полулёжа на кушетке, и первое, что я сделал, войдя, было не поклон.

Я поглядел на её лицо.

Румянец на скулах побледнел и почти сошёл. Дышала она ровно. Сидела высоко, на поднятом изголовье, том самом, которое мой столяр делал ей осенью.

— Ну, — сказала она вместо приветствия. — Долго вы намерены разглядывать меня с порога?

— Покуда не разгляжу.

— И что же вы там разглядели?

— Что вы, Анна Гавриловна, за зиму не померли, а напротив, похорошели.

— Вот с этого и надо было начинать. — Она протянула мне руку. — Садитесь. И рассказывайте.

Слушать она умела так, как не умеют девять человек из десяти.

Я рассказал ей про Вильну и про мост, про обоз и про четыре госпиталя, которых нет. Она не ахала, не прижимала рук к груди и не перебивала, зато задавала вопросы, и были они такие, что я дважды поймал себя на желании их записать.

— Погодите, — сказала она на середине. — Вернитесь назад. Вы сказали, что у вас на дворе четыреста человек стояли на морозе, а госпиталя не было. И что вы заняли деревню. А теперь ответьте мне на одну вещь. Вы им платили?

— Расписками по форме.

— И по ним заплатят?

— Заплатят. Я послал копии в три места.

— Ага, — сказала Хотяинцева с удовольствием. — Вот это, сударь, я в вас и ценю. Всякий бы занял деревню, а расписку дал не всякий. — Она повела веером. — Дальше.

Про Пултуск я рассказывал коротко, подробностей не давал, и она это заметила.

— Вы пропускаете.

— Пропускаю.

— Отчего? Я не барышня и в обморок не паду.

— Оттого, Анна Гавриловна, что рассказывать это незачем. Там нечего рассказывать, там всё одинаковое.

Она поглядела на меня и вдруг переменила тему, и я был ей за это благодарен.

Слушать её было ещё занятнее, чем рассказывать.

За зиму Петербург, как я понял из её рассказа, прожил свою собственную войну, и шла она по гостиным. Кто уехал к армии и кто устроился при штабе, не выезжая из города. Чьи сыновья в гвардии. Кто разорился на подрядах и кто, напротив, поднялся. Что теперь носят и что перестали носить, потому что французское вышло из моды, и дамы, вчера говорившие по-французски, нынче объявляют, что дурно им владеют.

— А про вас, сударь, говорили всю зиму, — сообщила она между делом.

— И что же?

— Разное. — Она прищурилась. — Осенью говорили, что вы уехали за чинами. Зимой, когда пошли вести из-под Пултуска, замолчали. А нынче рассказывают, что вы там с саблей стояли над ранеными и что вас государь непременно заметит. Я эти россказни, разумеется, не поощряю.

— Разумеется.

— Я их распространяю, — невозмутимо сказала Хотяинцева. — Поощрять и распространять есть разные вещи.

Слушал я её сердце долго.

Первый тон хлопал у неё, как и прежде, за ним шло всё то же урчание, и ритм по-прежнему сбивался, вставляя лишние шаги, я насчитал три за минуту. Ничего из этого не ушло и уйти не могло. Зато и не прибавилось. Внизу, сзади, где осенью стояла сырость, теперь было суше.

— Капли принимаете?

— Принимаю. Мейер ваш ездит, считает пульс и глядит на меня с таким ужасом, какой приберегают для пороховой бочки при свечке.

— Соль?

— Щепоть, и я на вас за это сердита. Повар мой плачет.

— Лестница?

— Со ступеньками у нас мир. Я хожу медленно и всем говорю, что берегу платье.

Я убрал трубку.

— Анна Гавриловна, скажу прямо, потому что вы этого ждёте. Хуже вам за зиму не стало, и это в вашем положении не «ничего», а победа. Дверца ваша в сердце как заедала, так и заедает. Зато лёгкие суше, чем осенью, ритм не хуже, и спите вы лёжа. Стало быть, мы держимся, и держаться можем годами.

— Годами, — повторила она и отчего-то отвернулась к окну. — Знаете, сударь, чего я испугалась осенью, когда вы уехали? Не смерти. Я испугалась, что вы уедете и всё вернётся как было, и опять никто не станет мне ничего объяснять, а станут поить кумысом и вздыхать.

— Не вернётся.

— Теперь вижу.

Она помолчала, сложив веер, и я вдруг понял, что за весь вечер она ни разу не заговорила о том, ради чего звала.

Потому что она звала не ради этого. Я это чувствовал с порога и всё ждал.

— Ну хорошо, — сказала Хотяинцева наконец. — Довольно. Михайло Алексеевич, я вас нынче зазвала не за тем, чтоб вы мне грудь слушали. То есть и за этим тоже, но не только.

— Я догадался.

— Разумеется, догадались, вы человек невыносимо догадливый. — Она поглядела на меня очень внимательно. — Есть человек, который желает вас видеть. Давно желает, с осени. Просил меня об этом трижды, и я всё отказывала, потому что вас не было в городе, а после вы явились с войны, и я решила дать вам две недели отдышаться.

— Кто?

— А вот об этом, сударь, я говорить не стану. — Анна Гавриловна поднялась с кушетки, медленно, как ей и положено подниматься. — Скажу одно. Человек этот в моём доме нынче. И сидит в соседней комнате уже полчаса.

Я встал.

— Анна Гавриловна…

— Помолчите. — Она подошла к двери и положила ладонь на ручку. — Я вас, сударь, ни разу ни о чём не просила. Прошу нынче. Выслушайте.

И отворила дверь.

А я увидел человека, о котором не вспоминал уже, практически, целый год.

Глава 19

Это была та самая Веженская. Вдова, которую я лечил от сифилиса ещё в первые месяца после попадания в этот мир. И ведь с тех пор прошло больше года.

Она стояла у окна, спиной к свету, и повернулась, когда дверь отворилась.

Вуали не было.

Год назад я видел это лицо только под чёрной сеткой да при свечах, и хорошо его помнил. Правда, теперь узнать её было трудно. Ведь сейчас её лицо было передо мной при дневном свете, и я сделал то, чего воспитанный человек делать не должен.

Я стал его разглядывать.

Лоб чистый. Крылья носа целы, и хрящ под пальцами был бы на месте, я в этом не сомневался. У левого виска, уходя под волосы, лежали два бледных плоских рубца, розоватых по краям. Ещё один, поменьше, сидел на скуле и был почти не виден, потому что она подобрала волосы так, чтобы локон падал именно туда.

Пудра. Умело положенная, не белилами, не свинцом, я это проверил взглядом первым делом.

— Ну? — спросила Веженская и смущённо улыбнулась. — Долго ещё будете рассматривать, господин Салтыков?

— Ещё немного. Повернитесь к свету.

И она, вместо того чтобы оскорбиться, спокойно повернулась к окну и постояла так, покуда я не закончил.

— Теперь довольны?