Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 47

А уже на крыльце, когда мы расходились, Карл Фёдорович придержал меня.

— Голубчик. Эта ваша штука с ладонью. Сколько времени она занимает?

— Три секунды.

— Три секунды, — повторил он. — И этому можно выучить кого угодно?

— Фельдшера, сиделку, кого угодно. Тут нет ни учёности, ни хитрости. Приложил, стукнул, послушал, что скажет больной.

Мейер постоял, глядя куда-то мимо меня, и вдруг завёл руку себе за спину и стукнул кулаком по собственной пояснице.

— Карл Фёдорович!

— А я проверяю! — с достоинством отозвался Мейер. — На себе. Всякий новый приём надобно сперва испытать на себе, так учили ещё в Иене.

— В ваши годы, — сказал подошедший Кологривов, — это уже не испытание, а самоистязание. Идёмте, я вас доведу, пока вы себе чего не отбили.

Отец уезжал в Москву на пятый день.

Сани стояли у крыльца с рассвета, и в них уже уложили его дорожный сундук, а он всё ходил по дому мимо меня и отдавал последние распоряжения, которых у него никто не просил.

Я отдал ему три бумаги.

Первая была списком вопросов для московских свидетелей, сорок два пункта, писанные два вечера. Узнавал ли покойный людей и с какого времени начал путать имена. Сам ли считал деньги. Ездил ли в лавки и в церковь один. Подписывал ли что-нибудь в последний год, кроме завещания, и сохранились ли те бумаги. Менялся ли почерк.

— Тут главное, батюшка, чтобы спрашивали по порядку и записывали дословно, — сказал я. — Не пересказывали своими словами, а писали, что человек ответил. Иначе в суде это стоить не будет ничего.

— Андрей то же говорит, — кивнул отец. — Он мне своего писаря даёт.

Вторая бумага была письмом мужу Вареньки.

Его я написал по пунктам, потому что честному человеку в такой беде нужнее всего список того, чего делать нельзя. Не спорить со свидетелями и не уличать их прилюдно. Не искать своих свидетелей в ответ, потому что покупные свидетели против покупных дают судье повод махнуть рукой на обе стороны. Не подписывать мировой, какой бы выгодной она ни казалась. Собрать всё, что покойный писал и подписывал в последние два года, до последней расписки, и не показывать никому, кроме Андрея.

— Сурово пишешь, — заметил отец, прочтя.

— Сами же мне говорили, что муж Вареньки — человек хороший, батюшка. Хорошие люди в таких делах проигрывают первыми, потому что лезут объясняться. Потому всё подробно и расписал.

Третьим было письмо сестре Вареньке.

Вот над ним я просидел дольше, чем над рапортом Виллие о кампании.

Оно выходило то сухим, то фальшивым, и я порвал четыре начала, покуда не сообразил, в чём беда. Я пытался писать сестре, которой не помню. А писать надо было просто человеку, у которого беда и которому страшно.

В конце концов вышло коротко. Что я знаю о её деле от батюшки. Что дело ещё можно выиграть и что я объясню свой вывод при встрече. Что буду весной, к слушанию, и приеду свидетелем, а не гостем. И что пусть она не верит тем, кто станет говорить ей, что против таких людей ничего не сделаешь.

Запечатал и отдал отцу.

— Ей передашь сам, батюшка. Не через мужа.

— Отчего?

— Оттого, что ей сейчас нужнее письмо от брата, чем ещё одна бумага по делу её мужа.

Отец поглядел на меня и убрал письмо во внутренний карман, отдельно от прочих.

Павла я сдал Плетнёву со всеми наказами и с листом, где стояло по числам, когда снимать камень, как разминать, когда давать костыли и когда палку. Брат из нижней комнаты кричал, что его тут сдают, как мешок овса, и что он желает знать цену.

А потом отец вышел на крыльцо, и вот тут я задал вопрос, который носил в себе третий день.

— Батюшка. Скажите мне одну вещь.

— Говори.

— Отчего вы никогда не говорите о матушке?

Отец остановился на второй ступени.

Он молчал долго, глядя на сани, на возницу, на морозный пар над лошадьми, и я уже решил, что не ответит.

— А что о ней говорить, — сказал он наконец. — Здорова. Дом на ней. Варенькины дела на ней. Что ж я стану про неё рассказывать, как про чужую?

Он произнёс это так, что я понял. Для него вопрос был странный. Всё равно что спросить человека, отчего он не рассказывает о своей правой руке.

А потом он прибавил, глядя в сторону, и голос у него сделался другим.

— Я ей не писал.

— Как не писали?

— Про вас. Про войну. — Отец взялся за перила. — Как Павел отписал мне, что перевёлся в действующий полк, я ей того письма не показал. Сказал: по службе переведён, и всё. А после и про тебя узнал, что ты с инспектором к армии, и тоже смолчал. Всю зиму писал ей, что оба вы при местах и что дела идут.

Я стоял и глядел на него.

— Всю зиму?

— Всю. — Он всё так же смотрел в сторону. — А как пришли вести из-под Пултуска, я в Москве три ночи не спал и ходил в присутствие с утра, чтобы дома не сидеть. Она спрашивает, отчего осунулся, а я говорю, дела в Сенате. — Он помолчал. — Вот оттого я и поехал, Михайло. Не только, чтоб на вас поглядеть. А чтобы увидеть своими глазами, что везу ей, прежде чем открывать рот. Потому что нельзя такое женщине рассказывать, не зная наверняка.

Я молчал, потому что всё, что мог сказать, было бы глупостью.

Всю осень и зиму. Этот сухой, ровный, тяжёлый человек всё это время носил в себе, что оба его младших сына на войне, и не сказал жене ни слова, и писал ей бодрые письма, и ходил в присутствие, чтобы не сидеть дома.

— И что вы ей скажете теперь? — спросил я.

— Правду. — Отец наконец повернулся ко мне. — Что один воротился целый и при деле. А другой с перебитой ногой, и нога при нём останется, потому что первый её сохранил. — Он подумал. — И что у неё, стало быть, три сына, а не два с половиной, как она полагала все эти годы.

Он спустился к саням и уже оттуда сказал, не оборачиваясь.

— Ты ей напиши. Своей рукой. Она письма твои хранит, все, что были, и перечитывает. Я видел.

И уехал.

А я стоял на крыльце, покуда сани не свернули, и думал о том, что за полтора года в этом веке я выучился читать людей по лицам, по пульсу и по дыханию, а вот собственного отца прочесть не сумел ни разу.

Скрытный, тяжёлый человек. Но добрый.

Последнее я знал наверняка, и оно меня радовало особенно.

Бумага из ведомства пришла в тот же день, к вечеру.

Пакет мне подали казённый, с печатью, и в нём лежало представление к наградам по госпитальной части за минувшую кампанию. Список тех, кого главный инспектор счёл достойными, с изложением заслуг при каждом имени.

Я сел к столу и стал читать.

Первым шёл сам Виллие, и это я понимал. Дальше генерал-штаб-доктор, дальше лекари главного полевого госпиталя, дальше смотрители.

Своё имя я нашёл в середине первого листа.

«Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе, за устройство подвижного лазарета, за спасение раненых при отходе и за особые труды по госпитальной части».

Я перечёл эту строку дважды и поймал себя на том, что мне приятно до глупости, как мальчишке.

Потом я взял второй лист, дочитал до конца и вернулся к началу.

И стал читать снова, уже иначе. Не ища себя, а ища других.

Голиков был. Лещёв был. Никитин был, и это меня обрадовало больше собственного имени. Дальше шли полковые и штаб-лекари, за ними аптекари.

Я дочитал до последней строки, отложил лист и некоторое время сидел неподвижно.

А потом пересчитал.

Сорок одно имя насчитал. Из них тридцать семь с лекарским званием или чином, три чиновника и один смотритель.

Но тех, кого я искал, в списке не было.

Стало быть, ещё одна война всё-таки началась.

Глава 18

Не было в списке ни одного человека без чина, с которыми я вёл эту войну. Никого не наградили.

И разбирался я с этим до пения петухов.

Список лежал передо мной, и я шёл по нему сверху вниз, отмечая карандашом на отдельном листе тех, кого там нет.