Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 46

— Носилки.

— Так носилки есть, — сказал Мироныч. — Две палки да рогожа.

— В том и беда, что две палки да рогожа. — Я встал и показал руками. — Слушайте, что я видел. Раненого с перебитой ногой несут на шинели, взявшись за углы. Шинель провисает, перебитая конечность болтается, и за полверсты кость успевает перетереть всё вокруг. Я десятками принимал тех, кому по дороге превращали простой перелом в тяжёлый.

Я объяснил, чего хочу. Два шеста, между ними парусина, натянутая на всю длину, чтобы не провисала. Поперечины на петлях, которые держат её в развороте и складываются. Ножки, чтобы не класть человека в грязь. Ремни, чтобы притянуть беспамятного, который сползает. И всё лёгкое, чтобы двое несли бегом и не выдыхались через сто шагов.

Шамшев слушал, сопел и наконец полез за карандашом.

— Поперечины на петлях, — проворчал он. — Ножки крестом. Сделаю. Только парусину, Михайло Алексеевич, я вам не сошью, это не по моей части.

— Сошьют. Найдём вдов: у нас за Рогаткой их полсотни, и всякой нужен заработок.

И вот тут поднялся Штосс со своей тетрадью, и я понял, что сейчас будет неприятное.

— Михайло Алексеевич. Позвольте цифру.

— Позволю.

— Я слушал вас полчаса и всё это время считал, — он положил лист на стол. — Пакеты и носилки в том количестве, какое вы называли, стоят много. У нас нет таких денег и не будет, потому что известь и соль съедают всё до копейки, а прибыль от инструмента идёт на жалованье.

В конторе стало тихо.

— Иван Георгиевич прав, — сказал Порфирий Саввич. — Я могу показать по книгам.

— Знаю, что прав, — сказал я. — Оттого мы своих денег в это и не положим.

Они поглядели на меня.

— Слушайте внимательно: тут вся хитрость, — я сел. — Мы не станем делать пакеты на продажу и искать покупателя. Мы сделаем две сотни. Ровно две сотни, на свои, и это мы потянем. И отправим их не в лавку, а в армию, при отчёте главному инспектору. С припиской, что это образец и что расход на две сотни вот таков.

— А дальше? — спросил Ртищев.

— А дальше пусть казна считает сама. Виллие возьмёт мой отчёт по кампании, где стоит, сколько людей мы потеряли от гнили в ранах, приложит цену пакета и увидит, во что ему обходится нынешний порядок. И тогда закажет не двести штук, а двести тысяч, и закажет их у того, кто умеет их делать. А к тому времени лучше нас их делать никто не будет.

Штосс сел и долго глядел на свой лист.

— Это, — проговорил он наконец, — совершенно бессовестный расчёт.

— Это, Иван Георгиевич, называется поставить образец.

— Я и говорю. Бессовестно. — Он отложил перо и вдруг улыбнулся, что случалось с ним крайне редко. — Записываю. Две сотни. Когда начинать?

— Хотел бы я сказать «вчера». Поэтому, — я улыбнулся, — начинаем сегодня же.

А в Мариинской меня на третий день перехватил Кологривов. Взял в коридоре за рукав и потащил в палату, приговаривая на ходу.

— Идёмте, идёмте, сударь. Вы человек нынче учёный, из армии, поглядите на моего. Карл Фёдорович своё говорит, я своё, а больному от нашего спора не легче.

На больного было тяжело смотреть.

Мужчина лет сорока, приказчик из мучной лавки, здоровенный, с руками как у молотобойца, лежал на боку, подтянув колени, и от всякого движения у него менялось лицо. Жар был высокий, я это увидел раньше, чем взял градусник. Знобило его так, что подрагивало одеяло.

— Третьи сутки, — доложил Кологривов. — Начало с озноба, после жар, и спину ломит так, что он не разгибается. Я говорю, ревматизм от простуды. Мужик третьего дня в холодной лавке мешки ворочал, вспотел, вышел на мороз и застудил поясницу. Обыкновенное дело, я таких сотни видал. Банки поставить, растереть, попарить, и через неделю встанет.

— А я говорю, горячка, — возразил Мейер, стоявший тут же. — Жар держится, озноб, глаза мутные. Какой ревматизм с таким жаром, помилуйте?

Оба глядели на меня.

Я подошёл к больному и начал с того, с чего начинаю всегда.

— Здравствуй, братец. Как звать?

— Фёдором, барин… — Он говорил сквозь зубы. — Вы уж не трогайте. Больно.

— Трону, и будет больно, врать не стану. Зато после станет понятнее. Скажи мне сперва вот что. Где болит?

— Спина.

— Покажи рукой. Не говори, а покажи.

Он показал.

Вот тут появилась первая настоящая зацепка, потому что вместо всей поясницы он ткнул пальцем в одну точку справа, выше тазового гребня, туда, где под рёбрами лежит почка. И показал уверенно — так показывают точку, которая болит уже второй день.

— Лихорадка с чего началась? С озноба?

— Трясло, барин. Так трясло, что зубы стучали, а после жар.

— По малой нужде ходишь как?

Фёдор замялся, потому что при трёх господах о таком говорить неловко.

— Часто, барин. И… режет.

— Много ли выходит?

— Мало. И мутное.

Кологривов слушал это с недоумением. Мейер снял очки со лба.

— Теперь глядите оба, — сказал я. — Покажу вам одну вещь. Она простая, и я хочу, чтобы вы её взяли себе.

Я помог Фёдору сесть на край койки, спиной ко мне.

— Поколачивание. Делается так. Ладонь кладём на спину, вот сюда, под рёбра, там, где лежит почка. Ладонь свою, не его. А кулаком другой руки бьём по своей ладони. Не сильно. Вот так.

Я стукнул слева.

— Больно, Фёдор?

— Нет, барин. Ничего.

Я переложил ладонь на правую сторону и стукнул с той же силой.

Фёдор вскрикнул и дёрнулся так, что я придержал его за плечо.

— Вот, — сказал я. — Слева ничего. Справа вскрик от того же удара. Ефрем Данилыч, скажите мне теперь: бывает ли простуженная поясница, которая болит только справа и только в одной точке?

Кологривов замолчал.

— Простуженная поясница, — продолжал я, — болит с обеих сторон, болит от движения, и ей делается легче в тепле и хуже к погоде. А жара при ней не бывает такого, чтоб зубы стучали. Здесь другое.

— А что здесь? — тихо спросил Мейер.

— Здесь воспалена почка. Правая. И воспалена не от холода, а изнутри, от того, что застоялась в ней моча. Оттого и жар с ознобом, и режет, и мутное.

Дальше я велел принести то, что здесь не считают за врачебное дело.

Мочу.

Её собрали в склянку и отстояли полчаса, и я поднёс склянку к окну, и мы втроём поглядели на свет.

Мутная, с рыхлым белесым осадком на дне, и запах тот самый, тяжёлый.

— А теперь поедем к Лемке, — сказал я. — У него стоит трубка, в которую мы прошлой осенью глядели червей. И я вам покажу, из чего этот осадок.

Поехали мы втроём, и Кологривов ворчал всю дорогу, что возить мочу через полгорода есть занятие для сумасшедших.

Через час он же не мог оторваться от окуляра.

— Господи боже, — бормотал он. — Да это ж гной. Гной, Карл Фёдорович, я его в ране двадцать лет вижу, я его узнаю. Он-то там откуда?

— Оттуда, что почка гниёт изнутри и гной идёт наружу, — пояснил я. — Вот вам и доказательство, Ефрем Данилыч, и оно лежит в склянке, а не в наших с вами спорах.

Лечение я расписал простое, другого у нас нет. Покой и постель. Сухое тепло на поясницу, никаких банок и растираний, никакого насилия над больным местом. Питьё обильное, кружка за кружкой, потому что вымывать эту гадость нечем, кроме воды. Мочу собирать всякий день в отдельную склянку и глядеть, светлеет она или мутнеет. Жар мерить утром и вечером и писать в лист.

И первое, что я запретил, было то, к чему здесь тянутся раньше всего.

— Крови не пускать. Ни при каком жаре.

— А ежели жар пойдёт выше? — немедленно спросил Кологривов.

— Тем более не пускать. У него жар оттого, что внутри гниль, и кровь тут ни при чём. Отнимете кровь, отнимете и силы, которыми он эту гниль пересиливает. Дайте ему пить и дайте покой, и через неделю мы увидим, светлеет ли моча.

Кологривов пожевал губами.

— Записываю, что был против.

— Пишите, Ефрем Данилыч. Вы всегда пишете, а после сами же и хвалитесь, что я был прав.

Старик фыркнул, и Мейер засмеялся.