Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 29
И тут слева, из-за плетней, ударили.
Ударили залпом, ровно, разом, как бьёт только строй, и в дыму я не сразу понял, кто это и откуда. Конница смешалась. Один всадник вылетел из седла, другой завернул коня. Из-за изб, из проулка, на дорогу выходила и на ходу разворачивалась рота.
Они шли быстро и молча, и передние уже опускали ружья, беря вторым темпом.
— Рота, пли!
Второй залп ударил в упор.
Конница откатилась, и стало вдруг тихо, так тихо, что я услышал, как за плетнём стонет раненый и как хрипит подстреленная лошадь.
Рота встала между нами и дорогой, живой стеной в две шеренги.
А от неё, вкладывая шпагу и на ходу оглядывая нас, шёл офицер.
Немолодой, в шинели, простоволосый, с забрызганным грязью лицом. Он шёл ко мне и уже открывал рот, собираясь что-то приказать.
И я увидел его лицо.
Скулы. Разлёт бровей. Прямая тяжёлая переносица. Лицо, которое я знал по портрету в кабинете на Литейной и которое видел всякое утро в зеркале, только старше и жёстче.
Отцовское лицо.
Офицер остановился в трёх шагах.
Он глядел на меня, и с ним делалось то же самое, что делалось со мной.
— Салтыков, — сказал он. — Капитан Салтыков, Павел Алексеевич. А вы, сударь…
И замолчал.
Мы оба поняли разом, кем приходимся друг другу.
И оба в ту же секунду поняли ещё кое-что: бой не кончился.
Глава 11
— После, — сказал Павел.
Одно слово — и всё, что полагалось бы говорить в такую минуту, ушло вместе с ним. Он был старше меня на несколько лет, и сейчас это чувствовалось не только по лицу, потому что первым опомнился он, а не я.
— После, — повторил я.
— Дорогу держу я, — он мотнул головой назад, где его рота уже перестраивалась поперёк. — Тебе двадцать минут. Грузи и уходи. Ежели не успеешь, я не смогу тебя ждать.
— Успею.
Он двинулся к своим, и я поймал его за рукав.
— Стой. Два слова, они тебе пригодятся.
Двадцать минут. Я знал, что трачу из них секунды, и всё-таки тратил: сказать это было важнее, чем сберечь несколько секунд.
Утром я объезжал эту округу полдня, выбирая место под лазарет. Я искал воду, дороги и стены. А заодно, сам того не желая, успел выучить здешнюю землю лучше многих из тех, кто пришёл сюда воевать.
— Гляди сюда, — заговорил я. — Позади плетней, за огородами, идёт лощина. Старая, глубокая, с кустарником. Она выводит вон туда, за поворот дороги, и по ней рота пройдёт, и её не увидят до последнего шага. Я утром по ней ехал.
Павел оглядел то, куда я показывал, и в лице у него что-то переменилось.
— Дальше?
— Поле слева — это вовсе не поле. Это болото. Сверху прихватило, и оно держит человека, ежели идти врозь. Лошадь не держит. Утром мой возчик сунулся напрямик, и коня потом вытаскивали втроём.
— Ты в этом уверен?
— Я не уверен ни в чём, кроме анатомии, — сказал я. — Но коня вытаскивали при мне.
Он кивнул. Быстро, коротко.
— И третье, Павел, — и это моё, лекарское. Ты сейчас начнёшь терять людей. Не убитыми. Живыми. Всякого раненого потащат в тыл двое, а то и трое товарищей, и назад в строй они не вернутся, потому что пока дойдут, пока положат, пока покурят. За час у тебя из строя уйдёт больше народу, чем выбьет француз.
Павел глядел на меня уже иначе.
— Это верно, — сказал он медленно. — Так всегда и бывает. И что же ты предлагаешь?
— Запрети. Строго, при офицерах. Раненых не носить, никому, ни под каким видом. Оттаскивать за плетень и оставлять. У меня двое служителей и две подводы, и они станут делать только это. Твоё дело — стрелять, моё дело — таскать.
— А ежели твои не поспеют?
— Тогда я приду и скажу тебе об этом сам.
Он смотрел на меня секунды две.
А потом повернулся к своим и заорал так, что у меня зазвенело в ухе.
— Фельдфебель! Всем взводам передать! Раненых из строя не выносить! Кто вынесет, отдам под суд! Оттащил за плетень и вернулся в строй! Раненых берёт лекарь!
Кто-то из унтеров переспросил, не расслышав, и Павел повторил ещё громче, с прибавлением слов, которых я не приведу.
Странная штука. С Андреем я познакомился в Петербурге. Павла, которого не видел ни разу, встретил под французскими пулями. Как гарнизонный капитан из Москвы оказался здесь, спрошу после. Если это «после» у нас будет.
Павел ушёл к своей роте, а я вернулся к подводам.
Пистолеты я перезаряжал под плетнём, стоя на коленях, и делал это медленно, потому что быстро не умел.
Порох из рожка. Пуля в промасленной тряпице. Шомпол. Прибить. Полку присыпать, кремень проверить. Барон учил меня этому за конюшней, в сумерках, полгода назад, и я тогда полагал, что учусь для приличия.
Руки помнили. Голова считала.
Два выстрела. Два. Всё, что у меня есть, — это два выстрела и шпага, которой я не владею. И двое служителей, две подводы, Никитин, Юлиус и сорок человек на земле, которых надо вывезти за двадцать минут.
Я защёлкнул замок, поднялся и заорал не хуже брата.
— Первую подводу к плетню! Тяжёлых кладём первыми! Алексей, жгуты проверяй на каждом, кого грузим! Юлиус, ты со мной!
Дальше время пошло рывками.
Мы грузили. Плетень трясся от того, что в него били, и я не поднимал головы, потому что поднимать её было незачем и некогда. Осмотр, жгут, четверо на руки, на подводу, следующий. Юлиус работал рядом, вымазанный до бровей, и считал вслух по-русски, и раненые от этого счёта странным образом успокаивались.
Служители таскали.
Вот это и было главным в тот день, и я это видел, разгибаясь между двумя ранеными.
Строй Павла держался.
В нём не появлялось проплешин. Всякий раз, когда кто-то падал, его оттаскивали за плетень свои же, но оттаскивали на два шага и тут же возвращались в шеренгу, а дальше приходили мои с носилками из двух ружей и шинели. Рота держала огонь ровно, залп за залпом. Строй таял только от попаданий, а не от тех, кто уносил раненых в тыл.
Я видал прежде, как это бывает иначе. Как строй за час выедает сам себя, растекаясь ручейками в тыл.
Красовского я заметил случайно.
Возок стоял за крайней избой, а возле него — человек, которого здесь быть не должно. Аристарх Модестович держал в руках бумагу и озирался. Было ясно, что приехал он не работать.
Он приехал смотреть на меня. Стоять в трёх верстах от линии вопреки положению — есть вещь наказуемая, и лекарь Салтыков, самовольно развернувший лазарет там, где ему не велено, был для него подарком. Оставалось увидеть своими глазами и описать.
А увидел он больше, чем рассчитывал.
— Господин Красовский! — заорал я через двор. — Руки есть? Сюда, живо!
Он вздрогнул и оглянулся на меня.
А в эту минуту двое моих подтащили к возку раненого, унтера с разбитым бедром, тяжёлого, и одному из служителей надо было бежать за следующим. Рук не хватало, и они сунули унтера Красовскому, потому что он стоял ближе всех.
— Держите под мышки! На подводу!
Он взялся.
Я это видел краем глаза и уже отвернулся к своему, и оттого пропустил секунду, в которую всё решилось.
Слева от меня ударило близко, коротко и зло, пули прошли по стене избы, посыпалась щепа. Кто-то закричал.
Красовский выпустил унтера.
Тот упал на землю мешком, всем весом на разбитую ногу, и заорал так, что у меня зазвенело в ухе. А Аристарх Модестович Красовский, лекарь с двадцатилетней практикой, повернулся и побежал.
Он бежал к возку, потом мимо возка, потом через открытое, в сторону дороги, и бежал у меня на глазах тяжело, немолодо, придерживая полы плаща.
Его достали шагов через тридцать.
Бегущего бьют легче стоящего. Солдаты это знают. Красовский — нет. Он упал сразу, как падают, когда попадают в спину, и остался лежать, и я видел издали, что он шевелится.
А между мной и им посреди двора лежал брошенный унтер и кричал.
За унтером я пошёл сам.
Не оттого, что был храбр. Оттого, что мои двое были заняты, а человек лежал на открытом пространстве и орал, и ждать было нельзя.