Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 30

Я добежал, упал рядом и первым делом зажал ему рот ладонью, потому что крик на открытом месте есть указатель для стрелка. Он замотал головой и вцепился мне в запястье.

— Тихо. Тихо, братец. Я тебя заберу.

Жгут у него сполз. Я перетянул заново, коленом упираясь ему в пах, чтобы прижать сосуд, и он выл сквозь мои пальцы, и это было единственное, что я мог для него сделать посреди двора.

Потащить я его не мог. Он тяжелее меня раза в полтора.

Я привстал, чтобы махнуть своим, и тут из-за угла избы вышли двое.

Пехота. Не наша.

Тёмные шинели, ранцы, короткие ружья. Шли они вразброд, так, как ходят по чужому двору солдаты, отбившиеся или посланные пошарить, и увидели меня раньше, чем я их.

Дальше всё случилось быстрее, чем я успел испугаться.

Первый вскинул ружьё, и я выстрелил в него из левого пистолета с шести шагов, и попал, и даже не понял куда. Он сел. Второй кинулся на меня со штыком, и я отбил его шпагой деда тем единственным движением, которое барон вбил в меня за конюшней, и штык прошёл в вершке от бока.

Он был моложе, крепче и умел то, чему я не учился никогда.

Он ударил ещё раз, я отбил снова, споткнулся о лежащего унтера и упал на спину, и штык вошёл в мёрзлую землю там, где секунду назад было моё плечо.

Правый пистолет был у меня за поясом, взведённый.

Я вытащил его лёжа и выстрелил снизу вверх, почти в упор, и на этом мои два выстрела кончились, а вместе с ними и весь мой запас воинского умения.

Оглушённый, с пустым пистолетом в руке, я первым делом, когда сообразил, что жив, повернул голову к унтеру.

Тот глядел на меня во все глаза.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — сказал он с изумлением.

— Ну и молчи.

Мои прибежали через минуту. Унтера унесли, и он всю дорогу держался за мой рукав и не отпускал, покуда его не положили на подводу.

За Красовским я послал двоих, и его тоже привезли.

Дело кончилось к темноте и кончилось лучше, чем начиналось.

Как это вышло, я узнал не сразу и по частям, из чужих рассказов, потому что сам всё это время сидел спиной к бою и работал руками.

Рота Павла прошла лощиной.

Брат мой выждал, оставил основную роту под командой поручика, а сам взял три десятка человек и ушёл за огороды и вышел там, где его не ждали, и ударил во фланг спешенным егерям, поддерживавшим конницу. Егеря подались назад, конница осталась без огня и пошла обходом слева.

Слева было болото.

Кони встали на третьем десятке шагов, и дальше случилось то, что случается со всякой конницей, угодившей в размокшее месиво. Она перестала быть конницей и сделалась толпой людей, которым надо выбираться. Их не преследовали, у наших уже недоставало сил, да и у них пропала всякая охота.

И третье.

Рота, вставшая на дороге в две шеренги, продержала огонь около часа, и к концу его в ней стреляло сто с лишним ружей из ста сорока, я после считал сам. Не потому, что в неё не попадали. Потому, что из неё никто не уходил.

Дорогу удержали. Раненых вывезли всех, до последнего человека.

К риге я приехал затемно и следующие часы уже не помню по порядку.

Помню, что нас нашли. Что подводы шли одна за другой, и не только мои. Что рябой фельдшер стоял у ворот с фонарём и разбирал поступающих сам, тремя вопросами и тремя взглядами, и голос у него был хриплый и злой, и он ни разу не ошибся.

Помню Юлиуса, который на четвёртом часу перестал бормотать себе немецкий перевод и заговорил с ранеными по-русски, коротко и правильно, потому что ничего другого ему уже не оставалось.

— Терпи, братец. Сейчас будет больно. Раз, два, три, — бормотал он.

Помню, как Никитин, которого я оставил старшим на весь вечер, работал в третьей двери один, потому что я застрял на первой подводе. Когда я наконец добрался до него, он поднял голову и сказал одно.

— Двоих взял. Кровь остановил обоим.

И вернулся к работе, а я постоял над ним секунду и пошёл к своим, потому что хвалить его в ту минуту было некогда, а он в похвале и не нуждался.

К третьему часу ночи вал схлынул.

Мы приняли восемьдесят шесть человек. Умерли одиннадцать, и все одиннадцать из тех, кого я разметил в первую дверь ещё у ворот, и ни один из них не умер в одиночестве, потому что рябой посадил при них служителя, никого не спрашивая.

Унтер, которого я вытащил со двора, пришёл в себя часу во втором и первым делом спросил у сиделки, кто его нёс.

Ему сказали. Он долго молчал, потом заявил, что врут, потому что лекари людей на себе не таскают, у них на то служители. Сиделка обиделась и позвала меня.

— Ты чего шумишь? — спросил я, подойдя.

Унтер оглядел меня снизу вверх, задержал взгляд на моём перепачканном сюртуке и на шпаге, которую я так и не отстегнул за весь вечер.

— Ваше благородие… Так это правда вы?

— Я. Лежи и не дёргай ногой, тебе её ещё носить.

Он ничего не ответил. Только когда я пошёл дальше, сказал мне в спину, негромко.

— Я запомню.

Я сидел потом на ящике у стены, с руками, которые не разгибались, и слушал, как в риге переговариваются мои люди.

И вот тогда пришёл Павел.

Он вошёл ко мне с тремя офицерами — все трое в грязи и в копоти, и старший из них, седоватый майор, оглядел ригу и присвистнул.

— Так вот оно как у вас тут.

— Господа, — сказал Павел, и в голосе его было что-то, чего я не понял сразу. — Позвольте представить. Лекарь Салтыков, Михайло Алексеевич. Мой брат.

Майор перевёл взгляд с меня на него и обратно.

— Брат?

— Брат, — сказал Павел. — Мы, изволите видеть, нынче познакомились. На дороге.

Офицеры засмеялись, а майор шагнул ко мне и вдруг протянул руку.

— Тогда, господин Салтыков, позвольте вам сказать. Я третью кампанию хожу. И нынче первый раз видел, чтобы рота простояла час и не растеклась в тыл. Ваша выдумка?

— Не выдумка, ваше высокоблагородие. Счёт.

— Счёт… — Он покачал головой. — Я утром своим то же самое велю. Только у меня носильщиков нет.

— Дайте мне двух человек от роты и полчаса, и они у вас будут.

Майор оглядел меня внимательно.

— Пришлю четверых.

Они ушли, а Павел остался стоять надо мной, ибо сесть в этой риге было решительно некуда.

— Слушай, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты нынче сделал?

— Понимаю. Восемьдесят шесть принято, одиннадцать померло.

— Да я не про это, — он поморщился. — Ты мне роту сохранил. У меня в строю к вечеру стояло сто с лишним. Я такого не видал никогда, а я, брат, служу пятнадцатый год.

— Пятнадцатый, — повторил я. — При складах и караулах.

Павел усмехнулся, и усмешка эта вышла кривая.

— При складах и караулах, — согласился он. — Отец тебе рассказывал?

— Отец о тебе не говорит почти ничего. Один раз сказал, что служба у тебя сытая. И замолчал.

— Ну вот. — Павел отвернулся к огню. — А ты, стало быть, гадал, откуда я тут взялся. Гарнизонный капитан в польской грязи.

— Гадал.

— Партию привёл. Рекрутскую, семьсот душ, из Москвы. — Он пожал плечами. — Довёл, сдал, получил бумагу и должен был ехать назад, к своим складам. А я не поехал. Пошёл и попросился в действующий полк, и меня взяли, потому что офицеров не хватает, а я ж отродясь толком пороху не нюхал.

— Рад, что мы встретились. Хотя бы здесь, — сказал я.

Он помолчал.

— Отец, когда я в гарнизон садился, ничего мне не сказал. Совсем ничего, понимаешь? А я всю жизнь помню… Не нравилось ему, что я в тылу отсиживаюсь. И потому пошёл.

Теперь я понял, отчего отец всякий раз замолкал, когда речь заходила о Павле.

Я хотел ответить и не успел.

От ворот меня окликнул Никитин, и по голосу его я понял, что надо идти.

Красовского положили у самой стены, в первой двери.

Я взглянул на него один раз и понял всё.

Пуля вошла под лопаткой и вышла спереди, ниже, разворотив дорогой сюртук. Он дышал часто и мелко, губы у него были серые, и на них при всяком вдохе выступала розовая пена. Такого не спасают ни в этом веке, ни в моём.