Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 28

— Слушайте меня внимательно, до конца, не перебивая. Завтра или послезавтра сюда повезут раненых. Повезут их сразу и много, десятками, а нас четырнадцать. Ежели мы возьмёмся лечить всякого по очереди, как он приехал, мы к ночи спасём человек пять и потеряем полсотни.

Я взял мел и провёл на стене три черты.

— Оттого мы станем делать иначе. Всякого, кого привезут, я или Алексей Степаныч осмотрим у ворот, и осмотр этот займёт полминуты. И всякого мы отправим в одну из трёх дверей.

Черта первая.

— Сюда те, кому мы помочь не можем. Раненные в живот, в грудь навылет, в голову с открытым мозгом. Их кладут в тепло, дают питья, ежели могут пить, и опия, чтобы не мучились. Возле них сидит человек. Мы к ним не идём.

По риге прошло движение. Я его ждал.

— Черта вторая. Сюда те, кто дотерпит. Раны, которые кровоточат помалу, кости, руки, всё, что до завтра не убьёт. Их перевязывают наскоро, кладут и ждут.

— А третья? — спросил один из фельдшеров, немолодой, с рябым лицом.

— А в третью дверь идут те, кто нынче умрёт без нашей помощи, а с нею выживет. Кровь, которую можно остановить. Кости, которые можно уложить. Раны, которые надо чистить нынче, а не завтра. Ими мы и займёмся все разом.

Рябой фельдшер шагнул вперёд.

— Ваше благородие, дозвольте сказать. Это что же выходит: привезут человека с брюхом пробитым, а мы его в угол, и мимо?

Он спросил честно, и по лицам я видел, что спросил за всех.

— Выходит так, — сказал я. — А теперь слушай, отчего.

Я поставил его перед собой.

— С пробитым брюхом человек умрёт, что бы мы с ним ни делали. Ни ты, ни я, ни первый лекарь империи его не спасём, потому что этого никто в мире не умеет. Ежели я стану с ним возиться, я потрачу на него час. За этот час ко мне привезут четверых, у которых бьёт кровь, и все четверо умрут во дворе, покуда я сижу над тем, кого не спасти. Понял? Я не отказываю ему в помощи. Я его не бросаю. Он получит тепло, питьё, опий и человека рядом. А руки мои получат те, кого руками можно вытащить.

Рябой молчал.

— И вот что ещё, — прибавил я. — Не вздумай думать, что это милосердие. Это арифметика. Милосердие тут будет вечером, когда мы сосчитаем, скольких вынули. Другого счёта у нас сегодня нет.

— Понял, ваше благородие, — сказал он наконец. — Не по-божески, а по уму.

— По уму и есть по-божески, только считать надо.

К ночи всё стояло готовым.

А в сумерках приехал штабной.

Молодой, чистый, в шинели, ещё не тронутой этой землёй, с бумагой в руке. Он оглядел мою ригу с изумлением и объявил, что подвижным госпиталям надлежит стоять не ближе чем в пяти верстах от боевой линии и что мне предписано отойти к утру.

— Не отойду, — сказал я.

— Как это?

— А вот так. — Я подал ему предписание Виллие. — Читайте. Я состою при главном инспекторе медицинской части и в его распоряжении. Ежели у вас есть письменный приказ за подписью, оставьте — я исполню и отпишу инспектору, отчего раненые не довезены. Ежели письменного нет, извольте не мешать.

Он прочёл. Вернул. Лицо у него сделалось красным.

— Вы понимаете, что вы тут положите и людей, и припас?

— Понимаю. И потому, сударь, буду вам очень признателен, ежели вы вместо спора пришлёте мне взвод для прикрытия. Хоть десять человек. Вам этого не жалко, а мне пригодится.

Штабной оглядел меня как сумасшедшего, сел в сани и уехал.

Взвода он не прислал.

Ночь мы не спали. Утро прошло в тишине, и тишина эта была хуже всего. Дальний гул то нарастал, то опадал. К полудню я поймал себя на том, что в четвёртый раз перекладываю инструмент, и велел себе сесть.

Никитин точил у котла ножи, которых точить было незачем. Юлиус слонялся вдоль размеченной стены и считал что-то по-немецки. Рябой фельдшер спал сидя, и я ему завидовал.

— Михайло Алексеевич, — окликнул меня Никитин. — А вдруг не привезут?

— Привезут.

— А вдруг мимо повезут, в другую сторону?

Я обернулся к нему и понял: дело не в подводах. Он хотел знать, не зря ли мы всё это затеяли.

— Алексей. Ты знаешь, чего я нынче боюсь больше всего?

— Чего?

— Что мы всё сделали правильно, а нас не найдут.

Первая подвода приехала в третьем часу пополудни, и приехала пустая.

Возчик, мужик в солдатской шинели поверх зипуна, свалился с облучка и заговорил со мной раньше, чем встал на ноги.

— Ваше благородие! Там их… Там их в Заборье, у плетней лежат, десятка четыре, а может, и поболе! Не везут!

— Отчего не везут?

— Дорогу простреливают! — Он махнул рукой назад, туда, где гремело. — По той дороге француз бьёт вдоль, с бугра. Возчики не идут, и я насилу ушёл. Говорят, вечером стемнеет, тогда и вывезем.

Вечером.

Я стоял и считал, и счёт этот занял у меня секунды три.

Четыре десятка раненых, прикинул я. Мороз к ночи возьмёт крепче. Те, у кого кровь идёт, до вечера не доживут. Те, у кого перебиты кости, к вечеру потеряют ноги, потому что за шесть часов на морозе такой перелом превращается в беду, после которой ногу уже не спасти.

А в моей риге чисто, тепло, готов котёл и стоят четырнадцать человек.

— Алексей. Две подводы, ты, я, Юлиус, двое служителей и двое возчиков. Фельдшера остаются здесь и принимают.

Никитин вскинулся.

— Михайло Алексеевич, да как же вы сами…

— Так же, как ты. Бегом.

Он не спорил больше ни секунды.

Пистолеты я взял из сундука.

Оба, мортимеровской работы, подаренные бароном перед отъездом. Зарядил, как учили, шомполом, и руки у меня при этом были спокойные, а голова говорила, что стрелок из меня никакой и что я знаю это лучше всех на свете. Шпагу деда пристегнул. За ремень заткнул третью вещь, куда более полезную. Короткий нож Шамшева с горбатым клювом, которым режут гипс.

Заборье оказалось десятком дворов вдоль дороги, деревней его звали по привычке.

Их и вправду было около сорока. Они лежали у плетней, на соломе, на шинелях, в грязи. Кто-то стонал, кто-то молчал, и молчащие пугали меня больше. Двое ходячих с перевязанными головами бродили между ними и поили из фляги.

Работали мы двадцать минут, и минуты эти были похожи на всё, что я делал прежде, только вдесятеро быстрее. Осмотр, жгут на бедро, жгут на плечо, этого на подводу первым, этого вторым, этому опия и оставить в избе, за ним придут.

Юлиус мой, стоя на коленях в грязи, крутил закрутку на ноге у молодого солдата и считал вслух по-русски, как выучил.

Гремело всё ближе.

Я это слышал, но не вслушивался, потому что мне некогда было, и оттого пропустил ту минуту, когда всё переменилось.

А переменилось оно быстро.

Сперва по дороге мимо нас прошли назад наши вразброд, оглядываясь. Потом ещё. Один из них, унтер с разбитым лицом, крикнул мне на бегу, чтобы уходили, и что егеря отходят и за ними идут.

Я поднял голову.

Со стороны бугра, там, где дорога поворачивала, из низкого дыма выходила на меня конница.

Их было десятка полтора. Тёмные шинели, обшитые шнурами, меховые шапки, и шли они прямо на нас, потому что мы стояли на их дороге, а на дороге стояли две подводы с людьми.

Дальнейшее я помню кусками.

— В избу! — заорал я. — Раненых в избу, кто может! Алексей, подводы за угол!

Помню, как выхватил пистолет и удивился тому, какой он тяжёлый.

Стрелял я с десяти шагов и ни в кого не попал. Зато лошадь под первым всадником шарахнулась от вспышки в сторону, и это спасло моего служителя, тащившего раненого.

Помню второй выстрел и как после него у меня в руках оказались две железки, годные только для того, чтобы ими бросаться.

Помню, как выдернул шпагу деда и встал так, как ставил меня барон за конюшней, вполоборота, узко и как ясно и холодно я понимал в эту секунду, что фехтовать не умею вовсе и что жить мне остаётся, покуда до меня не доедут.

Юлиус рядом кричал по-немецки и махал заступом.