Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ), стр. 14

Двоих я узнал по её рассказам. Грузный старик с двумя звёздами, глядевший поверх всех, — это он слушал её дольше прочих и вынес самый веский приговор. Сухонький живчик с французским выговором, тот самый, что советовал Италию. Ещё один, бритый, важный, поивший её кумысом и ослиным молоком. Четвёртый, немец в старомодном парике, держал табакерку, как орден.

А пятым стоял Красовский.

Чёрт меня раздери… Да как же я сразу об этом не подумал? Фамилий мне фрейлина не называла. Но стоило догадаться, что Красовский приложил руку к неправильному лечению женщины.

Уж он в неправильных лечениях мастер!

Красовский поклонился мне первым, любезно и весело, и по этой весёлости я понял, что вечер он ждал не меньше моего. Он успел лечить Хотяинцеву одним из первых, до своего падения, и сюда пришёл отыгрываться, потому что бить меня при таком собрании слаще, чем при всей Управе.

— Господа, — объявила хозяйка, сияя. — Все вы в разное время занимались моим здоровьем и все сказали мне своё. Нынче я свела вас с человеком, который сказал иное. Рассудите же при всех, кто прав, а я послушаю. Обожаю, когда обо мне спорят учёные люди.

Гостиная подтянулась ближе. Ломберные столы опустели.

Первым, глядя поверх моей головы, начал старик со звёздами. Болтал он неторопливо. О слабости груди, о сырой петербургской весне, о том, что наука знает случаи, когда чахотка щадит годами. Живчик прибавил про итальянский воздух. Бритый про кумыс. Немец про мокроты и соки, по-латыни и с достоинством.

Я слушал и не перебивал. А когда они закончили, спросил. Не у залы. У них.

— Господа, четыре вопроса, и я отдам вам мою больную без спора. Первый. Чахотка сушит и жжёт. Где жар? Анна Гавриловна, было ли у вас хоть раз лихорадочное состояние с тех пор, как начался кашель?

— Ни разу, сударь. Я и градусник ваш заводила — всё как есть ровно.

— Второй. Чахотка ест тело. Поглядите на мою больную. Где сухотка? Третий. Отчего кашель приходит только лёжа, ночью, а днём, на ногах, его нет? Чахоточный кашляет от ходьбы и разговора, а не от подушки. И четвёртый, господа, главный. Кто из вас спросил её про горячку с распухшими коленями в пятнадцать лет?

Молчание вышло длинное, и я его не прерывал. Старик со звёздами поглядел на живчика, живчик на бритого. Немец открыл табакерку и закрыл.

Красовский молчал.

— При чём тут, позвольте, колени… — начал бритый.

— А вот при чём. — Я достал трубку. — Только рассказывать я вам не стану, господа. Я вам дам послушать. Ваше превосходительство, вы слушали Анну Гавриловну дольше всех. Окажите честь, первым.

Старик оглядел трубку с откровенным сомнением. Но отступить при всей зале было уже нельзя, и Хотяинцева, наслаждаясь, подставила ему спину, и я показал, куда приложить и где стать.

Трубка избавляла осмотр от всякой двусмысленности: прижиматься ухом к груди не требовалось. Да и сама Хотяинцева слушать себя при всей гостиной ничуть не стеснялась.

Старик слушал долго, и я следил за его лицом. Снисходительность сошла первой. Потом лицо стало внимательным, озадаченным — и наконец совершенно пустым.

— Ещё раз, — потребовал он вдруг и переставил трубку сам. — Тише все!

Гостиная замерла. Слышно было, как оплывает свеча.

— Стучит… — проговорил старик наконец, ни к кому не обращаясь. — Хлопает. Первый удар хлопает, как… как ставень. И следом урчит. — Он выпрямился и уставился на меня, и глядел долго. — Такого звука я не слыхал ни разу. Что это?

— Это её сердце, ваше превосходительство. Дверца в нём испорчена старой ревматической горячкой и не отворяется вполне. Кровь подпирает лёгкие, оттого ночной кашель, оттого одышка, оттого всё, что вы приняли за грудную слабость. Лёгкие же её чище наших с вами. Извольте убедиться и в этом: трубка выслушает всё.

И трубка пошла по рукам.

Слушали все пятеро по очереди, и зала следила за их лицами молча, не дыша. Живчик, послушав, произнёс длинную французскую фразу, из которой я понял слово «невероятно». Бритый слушал дважды. Немец, послушав, молча поклонился мне, и поклон этот стоил целой хвалебной речи.

Последним взял трубку Красовский.

Он приложил её небрежно, послушал недолго и выпрямился с улыбкой, которую я знал по Управе.

— Занятно, — сказал он в залу. — Весьма занятно, господа. Только позвольте заметить, что звуки в трубке слышит тот, кто желает их слышать. Фокус недурён, а наука тут…

— Фокус, сударь, — это когда слышит один, — сказал я. — А когда слышат пятеро, причём трое из них — против собственной воли, это называется иначе. Впрочем, вам виднее. Вы единственный из присутствующих, кто слушал мою больную небрежно. Так слушают, когда ответ принесён с собою заранее.

По гостиной прошёл смешок, лёгкий, но Красовскому хватило. Он побледнел, поклонился хозяйке и отступил к окну, и больше в тот вечер я его голоса не слышал.

— Ну, господа? — Хотяинцева обвела свой консилиум сияющими глазами. — Каков приговор?

Его превосходительство помолчал. Потом, тяжело, по-стариковски, наклонил голову в мою сторону.

— Приговор таков, сударыня, что вам надлежит слушаться этого молодого человека, — проговорил он. — А мне на старости лет надлежит купить себе такую трубку. Где их берут, сударь?

— У мастера Силы Гордеича, ваше превосходительство. Скажете, что от меня — он не запросит лишнего.

И тут хозяйка, выдержав долгую, рассчитанную паузу, прибавила то, чего не ждал даже я.

— К слову, господа. Государыня императрица изволила отписать мне, что рада слышать о моём сне и что лекаря Салтыкова помнит. — Она повела веером. — Это я так, к слову. Продолжайте, продолжайте.

Продолжать было уже нечего. Суд кончился, не начавшись толком, и зала загудела, обтекая меня, и всякий желал сказать мне слово, и я стоял посреди этого гула с трубкой в руке и чувствовал не торжество.

Усталость я чувствовал. Ту самую, что приходит после чисто сделанной работы, которой лучше бы не делать вовсе.

Я победил, но сам факт этого сражения мне не понравился. Не хотел я биться с этими людьми.

И с этим я разберусь сегодня же.

Когда разъезд кончился и в гостиной остались догорающие свечи да лакеи с подносами, Анна Гавриловна поманила меня к кушетке.

— Ну? — Она глядела на меня снизу, довольная сверх всякой меры. — Признайтесь, сударь, я хорошо всё устроила? Пятеро! Разом! Да за такой вечер иная хозяйка душу отдаст.

— Устроили вы великолепно, Анна Гавриловна, — я сел рядом. — А теперь выслушайте от меня три слова благодарности и одно поперёк. С него и начну, покуда смелость при мне. Больше так не делайте.

Веер её остановился.

— То есть как это?

— А вот так. Вы нынче поставили меня побивать при всей зале пятерых лекарей. Я побил: деваться мне было некуда. Только я, Анна Гавриловна, лечу людей, а не побиваю коллег, и всякая такая победа мне дороже поражения.

— Погодите, я вовсе…

— Прошу, дайте договорить, — настоял я. — Послезавтра я уже буду в дороге. Больных моих, и вас в их числе, останутся лечить те самые старики, которых нынче при всём Петербурге поставили в дураки. Как думаете, легче им будет ходить к моим больным после этого? А ведь ходить им. Старик со звёздами нынче трубку купить собрался, вот это победа. А смешок над Красовским — это не победа. Это мне ещё аукнется, и не мне одному.

Она слушала, и веселье сходило с её лица, как сходит грим.

— Вот, значит, как вы это видите… — проговорила она медленно. — А я-то, старая дура, думала, что дарю вам триумф на прощание. Щит вам ковала. Чтобы всякий знал, кого тронет.

— Щит вышел, и его я приму с благодарностью: он мне нужен, — я взял её руку, сухую и горячую. — Просто знайте на будущее, из чего мне этот щит достался. И ежели вам вправду охота воевать за меня, покуда я в Вильне, воюйте тем оружием, которым владеете лучше всех в этом городе.

— Это каким же?

— Ушами, Анна Гавриловна. Вам доносят обо всех. Доносите мне. Кто спрашивает про двор, про аптеку, про моих людей. Какие слухи пускают и кто пускает. И ежели услышите, кто в Петербурге интересуется армейскими подрядами и поставками, — тоже запомните. Письмо в месяц, самое обыкновенное, про погоду и здоровье, а между строк — то, что услышите.