Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 64

— Была частью. Она сдохла. — Стоун сделал паузу. — Теперь о второй части. Где ваши генералы?

— Взяты этой ночью.

— Взяты, — сказал Стоун. — Прекрасно. А финансист?

— Взят.

— А сеть?

— Уничтожена.

В трубке помолчали.

— Итак, — сказал Стоун. — Подведём итог. У вас нет информационного ресурса. У вас нет денег, потому что ваш казначей сейчас, я полагаю, рассказывает интересные вещи. У вас нет армейского прикрытия. Что у вас вообще осталось, Илья?

Разумовский смотрел в окно.

— У меня остались люди в министерствах, — сказал он. — И репутация.

— Репутация, — Стоун усмехнулся. — Знаете, что мне сегодня доложили аналитики? Что операция провалилась на всех направлениях одновременно, за трое суток, и что противник, судя по всему, даже не считает происходящее войной. Он занят строительством дорог.

— Генерал…

— Не перебивайте. — Голос стал жёстче. — Я вложил в вас сумму, которую не буду называть по открытой линии. Я развернул сорок тысяч человек у ваших границ и продавил резолюцию в МДБ. Всё это работает ровно до одного условия: должен появиться повод. Мне нужна картинка, Илья. Кровь и насилие власти над гражданами. Хоть один труп, но на камеру и с правильным лицом.

— Я помню условие.

— Тогда напоминаю сроки. — Стоун чеканил. — Через два дня закрывается ваш Совет. Все мировые СМИ аккредитованы, все послы в зале, весь мир будет смотреть. Это последнее окно. Если на нём не случится ничего — контингенты уйдут с границ, потому что я не могу держать сорок тысяч человек в поле бесконечно, а МДБ начнёт задавать вопросы о целесообразности.

Он выдержал паузу.

— И тогда Альянс умывает руки. Вы останетесь с Вороновым один на один.

Разумовский почувствовал, как холодеет затылок.

— А что будет со мной?

— С вами? — Стоун, кажется, искренне удивился вопросу. — Ничего. Вас никто не тронет, у нас гуманное законодательство. Вы получите вид на жительство, скромное содержание и однокомнатную квартиру в пригороде. Будете давать интервью нашим студентам о том, как вы едва не спасли свою родину.

— Мои счета…

— Ваши счета в юрисдикции страны, которая ввела против Империи тотальное эмбарго, — сказал Стоун. — Догадайтесь, что с ними будет, когда вы перестанете быть полезны.

Тишина в трубке стояла плотная.

— Двое суток, Илья, — сказал Стоун. — Мне нужен повод. Дальше — как хотите.

И положил трубку.

Граф очень аккуратно опустил телефон на стол.

Потом подошёл к бару, налил коньяку на два пальца и поднёс бокал к губам.

Коньяк плеснулся через край — рука дрожала.

Разумовский посмотрел на собственные пальцы с брезгливым любопытством. За сорок лет в политике он видел всякое, но дрожать себе позволял впервые.

Он поставил бокал, не выпив.

Итог был прост, и от простоты его тошнило. Он проиграл всё за трое суток и остался в положении человека, которому предлагают на выбор две могилы: остаться и ждать, пока за ним придут какие-то старики, или бежать в чужую страну и там медленно превратиться в нищего попрошайку без счетов, без имени и без надежды вернуться.

Ни один из вариантов Разумовского не устраивал.

Он подошёл к стене, где висел родовой герб — серебряный кречет на червлёном поле, четыреста лет, восемь поколений, и уставился на него невидящим взглядом.

Двое суток. Финальное заседание. Все мировые СМИ. Все послы МДБ. Весь мир смотрит.

Он вдруг остановился.

Медленно повернул голову обратно к гербу, вернулся в кресло и заставил себя рассуждать спокойно, как рассуждал всю жизнь.

Итак. Всё, чем он воевал, у него отобрали. Деньги, сеть, генералы, информационное поле. Отобрали не по суду и не силой закона. А просто так, без бумаг.

И вот в этом «без бумаг» пряталось нечто важное.

Граф подался вперёд.

Три дня по Столице работает группа, которая берёт людей без ордеров, убивает без суда и увозит без объяснений. Тридцать человек во дворе бункера. Двенадцать избитых в вестибюле «Авроры». Пропавший финансист. Пропавшие генералы. Пропавший координатор с двумя десятками сотрудников.

С точки зрения Разумовского это была катастрофа.

А с точки зрения человека, который об этом ничего не знает, — это террор.

Он медленно выпрямился.

Ведь как выглядит происходящее со стороны? Никак не выглядит. Ни одного заявления. Ни одного обвинения. Ни одного дела в суде. Люди просто исчезают: сегодня был барон, завтра нет барона. Сегодня боевые генералы с орденами, завтра — тридцать трупов в лесу и оцепление на дороге.

И никто, ни один человек в этой стране и за её пределами, не сможет доказать обратного. Потому что доказывать нечего: бумаг нет.

Граф встал и заходил по кабинету.

Мысль разворачивалась, и с каждым шагом он чувствовал знакомое, забытое за трое суток — азарт.

Он искренне считал Воронова слепым в политике. Три дня назад, на банкете, услышав про сад и песочницу, он решил, что перед ним просто могущественный дурак. Но сейчас, спустя трое суток, Разумовский начал подозревать, что ошибся.

Теперь он понимал: не ошибся. Просто неверно все понял.

Воронов не дурак. Воронов силён, чудовищно, невообразимо силён, особенно в том поле, где действуют силой: в тени, в разведке, в физическом устранении. Там он раздавил графа за трое суток, даже не заметив.

Но в поле, где действует репутация, он абсолютно голый.

Он не строит легитимности. Не даёт объяснений. Не оправдывается. Ему это не нужно — ему всё равно, что о нём думают, он сам это сказал вслух, при всех, перед камерами: пусть играют в своей песочнице.

Разумовский остановился.

Человек, которому всё равно, что о нём думают, беззащитен перед тем, кто умеет управлять мнением.

Силовой переворот провалился. Это факт, и цепляться за него глупо. Значит, надо менять поле боя. Не сила, не деньги, не армия — единственное оружие, которое у него осталось и которого никакие старики не отберут. Остались лишь…

Слово. Публичность. И роль.

Роль, которую он играл всю жизнь, только в мелком масштабе, — честный человек среди воров, порядочный политик среди интриганов. Он держал этот образ все эти годы и знал в нём каждую складку.

Пора было сыграть его в последний раз и по-крупному.

Граф Илья Разумовский станет жертвой.

Мысль легла так ровно, что он даже усмехнулся её простоте.

Ведь всё уже готово, все декорации выставлены — им же самим и выставлены, только для другой пьесы. Через два дня закрытие Большого Совета. В зале будет весь мир: аккредитованные мировые СМИ, послы МДБ, дипломатические миссии, прямая трансляция. И там же, впервые за все пять дней, будет лично присутствовать Лорд-Протектор.

Лучшей сцены не придумать.

Разумовский подошёл к столу и начал набрасывать на листе заметки.

Что у него есть.

Факт первый: за трое суток бесследно исчезли шестеро видных людей. Барон, два генерала, три десятка человек охраны — тела, между прочим, вывозили при свидетелях. Это правда. Абсолютная, документируемая правда.

Факт второй: ни по одному из случаев не возбуждено дела, не предъявлено обвинения, не выдано ордера. Тоже правда — он проверит через своих в министерствах, и они подтвердят официально.

Факт третий: очевидцы описывают неизвестных пожилых людей в штатском, действующих вне всякой правовой процедуры. Правда.

Граф отложил перо и перечитал.

Три чистых, проверяемых факта, за каждый из которых он готов отвечать хоть под присягой.

И ни один из них не требует упоминания о том, что все шестеро исчезнувших получали деньги из Западного Альянса на подготовку военного переворота.

Он снова усмехнулся.

Правда прекрасна тем, что её не надо выдумывать. Достаточно правильно выбрать, какую именно правду говорить.

Разумовский взялся за перо и начал набрасывать тезисы.

«Господа. Я выступаю здесь не как политик и не как представитель рода. Я выступаю как гражданин, у которого больше нет иного способа быть услышанным…»