Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 65
Хорошо. Дальше.
«За последние трое суток в Столице бесследно исчезли шесть человек. Среди них — заслуженные боевые генералы, люди, проливавшие кровь за эту страну. Никаких обвинений им предъявлено не было. Никакого суда не было. Ордеров не выдавалось…»
Отлично.
«Я не знаю, кто эти люди в штатском, приходящие по ночам. Я знаю только, что они приходят без бумаг, и после их визитов остаются трупы. Я готов представить показания очевидцев…»
Граф писал, и рука его больше не дрожала.
Оставалось решить главное, и он оставил это на потом, потому что решение было страшным и требовало отдельной храбрости.
Ему предстояло выйти на эту трибуну лично. Стоя в двадцати метрах от существа, которое за трое суток стёрло всю его сеть, не заметив.
И обвинить его в терроре.
При всём мире.
Разумовский положил перо и теперь сидел неподвижно.
Потом придвинул к себе телефон и начал набирать первый номер.
Первым он набрал посла.
Разговор с представительством Западного Альянса занял четыре минуты, из которых три ушли на любезности. Сути Разумовский коснулся под конец, и коснулся так, как касаются больного зуба чужим пальцем:
— … и, разумеется, я понимаю деликатность положения. Просто хотел заранее уведомить: на закрытии Совета я намерен выступить. С заявлением личного характера. Возможно, вашей миссии будет уместно присутствовать в полном составе.
— Заявление какого рода? — осторожно спросил посол.
— Гражданского, — сказал граф. — О соблюдении элементарных правовых норм. У меня накопились вопросы, которые больше некому задать.
Пауза в трубке была ровно такой длины, какая требовалась дипломату, чтобы всё понять.
— Наша миссия будет присутствовать, — сказал посол. — В полном составе.
Дальше пошли журналисты.
Тут Разумовский работал уже без обиняков, потому что журналисту нужна не деликатность, а сенсация, и чем крупнее издание, тем прямее с ним следует говорить.
Он начал с международников — с тех девяти корреспондентов крупнейших мировых агентств, что были аккредитованы на Совет и три дня скучали в пресс-центре, снимая заседания про теплотрассы.
— Это граф Разумовский. Прошу прощения за ранний звонок, дело срочное и, боюсь, небезопасное для нас обоих. — Он выдержал паузу ровно в такт. — Скажите, вы будете в зале на закрытии?
— Планировал. А что?
— Тогда не уезжайте. — Голос графа стал тише. — Послезавтра я делаю экстренное заявление. Я объявлю о том, что в Империи третьи сутки идёт внесудебный террор.
В трубке замолчали. Разумовский почти видел, как на том конце садятся ровнее и тянутся за диктофоном.
— Продолжайте.
— За трое суток исчезли шесть человек. Барон Максимилиан Корф — вы его знаете, финансист, известный меценат. Генералы Кнорринг и Забелин — боевые офицеры, орденоносцы, ветераны Приграничья. Плюс люди из окружения. — Разумовский говорил ровно, с той усталой сдержанностью, которую отрабатывал двадцать лет. — Ни одного обвинения. Ни одного ордера. Ни одного дела в суде. Я проверил через профильные ведомства и готов представить официальные ответы: юридически этих задержаний не существует.
— То есть их просто…
— Просто увезли ночью. — Граф понизил голос ещё. — А по загородной дороге вчера утром стояло оцепление, и оттуда вывозили тела — тридцать человек. Мои люди видели скорые.
— У вас есть доказательства?
— У меня есть показания очевидцев, и я их предъявлю. — Разумовский помолчал. — И знаете, что самое дикое? Это делает не служба безопасности. Свидетели описывают одно и то же: приходят пожилые люди. В штатском, в дорогих костюмах, без документов и без формы. По ночной Столице ходят какие-то старики и забирают людей, и после них остаются трупы. Один из свидетелей говорит про паяльник я не хочу пересказывать, вы сами послушаете запись.
— Господи, — сказал тот.
— Вот и я о том же.
Он выждал ещё секунду и добавил — уже негромко, почти интимно:
— Я долго не решался. Я, признаться, всё ждал, что это ошибка, что появятся обвинения, что будет суд. — Он вздохнул. — Но увы… я понял, что если промолчу, то завтра так же увезут следующего, а послезавтра меня. Кто-то должен сказать это вслух. Больше некому — все боятся.
— Вы понимаете, чем рискуете?
— Понимаю, — сказал граф. — Поэтому и звоню вам, а не пишу заявление в прокуратуру.
Он положил трубку и вычеркнул фамилию из списка.
К одиннадцати утра он обзвонил всех.
Девять международных агентств. Четырёх послов, включая паназиатского. Двух ведущих имперских журналистов из тех, что уцелели после реформы Даниила и держали зуб на новую власть. Троих влиятельных блогеров, до которых руки Ирис ещё не дошли.
С каждым он говорил чуть иначе, подбирая тон, но канва оставалась той же: террор, исчезновения, отсутствие ордеров, старики без документов, трупы на загородной дороге. И везде — одна и та же нота в конце, самая важная: я боюсь, но молчать больше нельзя.
К полудню он откинулся в кресле и подвёл итог.
Сенсация ушла в мир. Дальше её было уже не остановить — журналисты перезвонят друг другу, редакции начнут копать, кто-то поедет к загородной дороге и снимет оцепление, кто-то попробует найти адвоката Корфа, кто-то потребует официального комментария у имперских властей.
И вот тут начиналось самое красивое.
Власть это комментировать не будет. Потому что не станет объяснять миру, что барон, генералы и три десятка убитых готовили государственный переворот на деньги Альянса, — для этого пришлось бы предъявить доказательства, и если бы они были, то предъявили бы в суде, суда же не было и не будет.
Значит, любой ответ Империи прозвучит либо как оправдание, либо как молчание.
А молчание в таких случаях всегда читается одинаково.
Разумовский улыбнулся впервые за трое суток.
Папку он собирал тщательно.
Получилось страниц двадцать, и Разумовский, перебирая их, испытывал странное удовлетворение мастера, работающего с малым материалом.
Первым лёг официальный ответ из министерства юстиции: по запросу о наличии возбуждённых дел в отношении барона М. Корфа сведений не имеется. Подпись, печать, дата. Настоящий документ, добытый утром через своего человека, — и убийственный именно своей подлинностью.
Вторым — такой же ответ по генералам.
Третьим — заверенные показания старшего охраны «Авроры»: описание пожилого господина с зонтом, время, обстоятельства. Человек, правда, ничего не помнил после первого удара, но то, что помнил, изложил честно.
Четвёртым — показания двух наёмников, отошедших от бункера к периметру и оттого уцелевших. Тут пришлось поработать: сначала они отказывались, потом торговались, потом Разумовский заплатил столько, что они согласились подписать. В тексте не было ни слова лжи. Просто из него следовало, что ночью на охраняемый объект напали неизвестные, среди которых свидетели опознали пожилых мужчин в гражданской одежде.
Пятым лёг снимок оцепления на загородной дороге — со скорыми, сделанный с холма его человеком.
И последним, шестым, — заключение, которое граф написал сам, от руки, и потом перепечатал: «Список лиц, местонахождение которых неизвестно, а правовой статус не определён». Шесть фамилий и даты. И столбец «основание задержания», в котором против каждой фамилии стояло одно и то же слово: «отсутствует».
Разумовский закрыл папку и взвесил её на руке.
Двадцать страниц. Ни единого обмана. Он мог бы поклясться на гербе и не соврать.
И этих двадцати страниц хватит, чтобы весь мир увидел то, что нужно увидеть.
Костюм он выбирал час.
В гардеробной висело целая куча, и большинство ему сейчас не годились: слишком дорогие, слишком заметные, с той неуловимой роскошью, которую камера ловит мгновенно и которая убивает образ вернее любых слов.
Он остановился на тёмно-сером, старом, купленном лет двенадцать назад. Костюм был отличного покроя, но потёртый на локтях и чуть свободный в плечах — граф похудел за эти недели, и пиджак сидел свободнее нужного.