Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 62

Он подошёл ближе и опустился на корточки перед генералами.

— Господа, — сказал он. — Прошу отнестись серьёзно. Я не собираюсь причинять вам вреда. Ни единого повреждения, честное слово Светлого клана.

Кнорринг оскалился.

— Я вас сейчас вылечу, — сказал Илья Орлов.

— Что? — переспросил Кнорринг.

— Вылечу, — повторил Илья, придвигаясь ближе. — Вам ведь пятьдесят восемь, генерал? Осколочное в бедре, старое, ноет к перемене погоды. Спина. Печень изношена — по лицу вижу, вы лет двадцать пьёте. Слух подсел на правое ухо, контузия?

Кнорринг молчал.

— Всё это можно поправить, — сказал целитель. — Организм умеет чинить себя сам, просто делает это медленно. А я умею ускорять. Обычно я даю пациенту регенерацию в три-четыре раза выше нормы: перелом срастается за неделю, рана затягивается за сутки. Это приятно, генерал. Люди говорят, что чувствуют тепло.

Он положил ладони — одну на затылок Кноррингу, вторую на затылок Забелину.

— А теперь смотрите, что бывает, когда я даю тысячу.

И дал.

Себастьян не отрывался от работы, потому что накопители сами себя не заполнят, а времени было мало. Но краем глаза он видел всё.

Первые две секунды не происходило ничего.

На третьей Кнорринг открыл рот.

Крик, который из него вышел, не был похож ни на что из слышанного Себастьяном за долгую и разнообразную карьеру. Кричат от боли — резко, коротко, на выдохе. Этот крик шёл ровно и не кончался, будто у человека внутри сорвало клапан.

Забелин закричал через полсекунды.

— Что с ними? — деловито спросил дед, отступив на шаг.

— Лечатся, — сказал Илья, не убирая ладоней.

— Чего?

— Того. Я им дал регенерацию в тысячу раз. — Целитель говорил спокойно, как на обходе. — Организм чинит себя постоянно, Саша, каждую секунду. Обновляет клетки, латает мелкие повреждения, растит новое взамен изношенного. Обычно это идёт годами и человек ничего не замечает, а у них сейчас годы укладываются в секунды.

Кнорринг выгнулся, и по его лицу прошла судорога — Себастьян увидел, как на щеках генерала на глазах проступает щетина.

— Смотри, — сказал Илья. — Вон, борода растёт. Волосы полезли. Через минуту у него будет седая грива до плеч, я потом состригу. Ногти тоже. Зубы — те, что он потерял, пойдут заново, это, пожалуй, самое неприятное, дёсны рвутся изнутри.

Забелин захрипел и задёргался.

— У него старый осколок в бедре, — заметил целитель. — Тело сейчас выдавливает его наружу.

Дед посмотрел на бьющихся генералов и потёр шею.

— И это… больно?

— В том и штука, что почти нет. — Илья качнул головой. — Болевые центры я придержал, чтоб не было шока. Тут другое, Саша. Человек привык, что его тело — это он. А сейчас у них тело живёт само, само себя перестраивает, кипит, растёт, выталкивает старое — и они это чувствуют, каждой клеткой, но остановить не могут. Ты попробуй представить, что ты сидишь внутри стройки. И стройка — это ты.

Он помолчал.

— Плюс жар. Такая скорость жрёт ресурс, у них сейчас под сорок два и сердце на двухстах. Я держу, чтоб не сгорели.

— Илюха.

— Что?

— Ты страшный человек.

— Я хороший врач, — сказал Илья Орлов. — Это одно и то же, просто с разных сторон.

Себастьян закончил с четвёртым портом, вынул накопитель и подключил пятый.

Он старался не смотреть в сторону стола, но не смотреть было трудно.

Двое немолодых мужчин в парадных мундирах бились на бетонном полу, обездвиженные ниже шеи, и кричали, не переставая. У Кнорринга на подбородке выступила пена. Забелин выгнулся дугой и мотал головой — из стороны в сторону, из стороны в сторону, будто пытался вытрясти из черепа то, что там творилось.

Себастьяну доводилось наблюдать пытки. Не то чтобы часто, но доводилось, и он умел смотреть на это как на процедуру. Огонь, железо, вода, электричество — всё это имело понятную ему механику: тело повреждается, разум ломается, человек говорит.

Здесь механика была иной, и от этого делалось не по себе даже ему.

Их вылечили до состояния, в котором человек не создан существовать.

— Долго они выдержат? — спросил Долгорукий.

— Не знаю. — Илья не поворачивал головы. — Ресурс организма не тратится, повреждений нет, так что физически они могут так хоть неделю. Психика — другое дело. Сорок секунд прошло.

— И что через минуту?

— Через минуту сознание начнёт разбираться на части. — Целитель сказал это ровно, но Себастьян уловил в его голосе тяжесть. — Дмитрий, я должен предупредить: за две минуты я гарантирую необратимое. Они останутся живы и здоровы. Абсолютно здоровы. Только человека внутри уже не будет.

— Понял. — Долгорукий шагнул ближе к столу и наклонился над Кноррингом. — Генерал! Одно имя — и он снимет. Одно имя.

Кнорринг ответил воем.

Пятьдесят секунд.

— Крепкий, — с невольным уважением сказал дед.

— Крепкий, — согласился Долгорукий. — Забелин?

Забелин мотал головой.

Шестьдесят секунд. Крик у обоих сел, перешёл в хрип — голосовые связки не выдержали.

Себастьян вынул последний накопитель и защёлкнул саквояж.

И тут Забелин сломался.

Он перестал мотать головой. Глаза его — красные, залитые слезами — нашли Долгорукого, и генерал захрипел, выталкивая слова вместе с воздухом:

— Раз… разу…

— Илья! — рявкнул Долгорукий. — Убавь!

Целитель ослабил хватку, и Забелин задышал, захлёбываясь.

— Разумовский! — заорал он. — Граф Разумовский! Это он! Он всё держит!

Себастьян раскрыл блокнот и записал фамилию. Ниже пометил время: четыре ноль девять.

— Подробнее, — сказал Долгорукий. — Илья, держи на минимуме.

— Держу.

Забелин лежал на боку, хватая воздух. По его лицу текло. Волосы у генерала за минуту отросли на ладонь и торчали мокрыми седыми космами.

— Илья Разумовский, — выговорил он. — Граф. Он вышел на нас, через… через Ржевского, промышленника. Сначала прощупывал, потом предложил.

— Что предложил?

— Гарантии. — Забелин закашлялся. — Что армия останется. Что нас вернут в строй, восстановят в званиях, что Империя останется Империей, а не садом этого… — Он осёкся.

— Дальше.

— Он держит связь с Альянсом через их резидентуру. Деньги идут от них — через Корфа, наличными. Оружие обещали, спецсредства. И признание, когда всё случится.

Долгорукий наклонился ниже.

— Что «всё»? Какой у него план?

Забелин молчал.

— Генерал.

— Финальное заседание, — сказал Забелин. — Через два дня. Закрытие Большого Совета, где будет Воронов лично. Он готовит удар там.

В бункере стало тихо. Даже Кнорринг, всё ещё бившийся на полу, будто затих на секунду.

— Какой удар? — очень ровно спросил Долгорукий.

— Не знаю.

— Генерал.

— Не знаю! — Забелин дёрнулся. — Клянусь, не знаю! Он нам не говорил! Наша задача была одна: части не выходят из казарм, что бы ни случилось, восемь часов. Восемь часов, потом округа переходят под его командование. Что он собирается делать в эти восемь часов, он не сказал ни мне, ни Кноррингу.

— Догадки?

— Он говорил… — Забелин зажмурился. — Он говорил, что убивать Воронова бесполезно. Что его нельзя убить обычным способом и что пробовать — самоубийство. Он говорил, что надо не убить, а… уронить. Что важна картинка на камеру.

Себастьян записал: «картинка. камера. восемь часов».

— Что за картинка?

— Я не знаю! — Голос генерала сорвался. — Он никому не говорит целиком! Он всем даёт по куску! Мы должны были обеспечить бездействие армии, и всё! Клянусь вам, князь, я бы сказал, я всё сказал!

Долгорукий выпрямился и посмотрел на Кнорринга.

— А вы, генерал? Хотите что-нибудь добавить?

Кнорринг поднял голову. Седая грива, отросшая за две минуты, липла к мокрому лбу. Из уголка рта шла кровь — видимо, полезли зубы.

— Ничего… не добавлю, — прохрипел он. — Ты предатель, Долгорукий. Ты и есть предатель. Мы хоть за что-то… а ты…