Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 40

Ирис вилась над всем этим и раздавала указания.

— Господа, аккуратнее, тут ковёр столетний! Блохастый, ты когти втяни, ты мне паркет разодрал на весь коридор! Ваша светлость, стойте, я вам обработку раны организую, у вас костяшка…

— Отстань, зараза, само заживёт.

— Оно у вас в прошлый раз три недели «само заживало»!

Дверь за ними затворялась медленно, и в сужающуюся щель я успел увидеть, как в коридоре Мурзифель гордо демонстрирует патриархам вставшую дыбом шерсть на загривке, а Долгорукий осторожно, с исследовательским интересом, протягивает руку и трогает демоническую пантеру за ухо.

Пантера милостиво подставилась.

Я закрыл дверь и повернул замок.

За дверью что-то грохнуло, кто-то выругался, Ирис заверещала про столетний ковёр. Голоса поплыли по коридору и стали затихать.

В кабинете наконец сделалось тихо.

Я постоял, глядя на разгромленный паркет, перевёрнутое кресло и лужу тьмы, которая медленно испарялась с ковра. Прикинул объём ущерба и, что важнее, объём проделанной за одну ночь работы.

Финансовая дорожка вскрыта до Корфа. Диверсионная группа взята живьём — Крайнов утром вытрясет из них, кто послал. Ирис получила задачу, от которой у врагов через неделю пойдёт кровь носом. Кот вернул форму, что закрывает ещё одну статью моих будущих расходов.

За одну ночь. Без единого моего движения.

Вот в этом, собственно, и заключается вся суть правильно построенной системы. Правитель, который тащит всё на себе, — не правитель, а грузчик с короной, и любая такая держава живёт ровно до его первой болезни. Хорошая система работает сама: ей достаточно, чтобы наверху кто-то время от времени говорил «делай» и «не делай».

А остальное они прекрасно сделают без меня.

Я погасил свет и наконец пошёл в спальню.

Где-то в дальнем крыле грохнула ещё одна тумбочка.

Глава 18

Второй день начался с того, что заседание сорвалось на седьмой минуте.

Степан Васильевич вышел к трибуне, как вчера, с папкой и термосом, объявил повестку и успел произнести ровно два пункта, прежде чем амфитеатр перестал его слушать.

Слушать амфитеатру было некогда, ведь Амфитеатр спасался.

За сутки в Столице выяснилось, что речь крылатой девицы на банкете была не угрозой и не фигурой речи, а расписанием работ. После первого дня совета, отметив фронт работ с чиновниками, Ирис приступила и работала со скоростью, к которой имперская бюрократия оказалась не готова ни морально, ни организационно.

Первыми отключили пропуска. Тысячи чиновников с утра приложили карточки к турникетам своих министерств и обнаружили, что турникеты их не знают. Следом отключили счета: у сорока с лишним ведомств платёжные реквизиты просто перестали существовать, и бухгалтерии зависли. А в личные терминалы посыпались вежливые, безупречно оформленные уведомления, с указанием статьи и подробным расчётом того, сколько именно денег ведомство потребило и что произвело взамен.

К девяти утра по Столице шла кадровая резня, какой эта страна не видела за всю свою историю. И все те, кого резали, вместо того чтобы завыть в своих кабинетах, приехала сюда, потому что здесь сидели те, кто, по общему убеждению, мог всё отменить.

Степан оглядел зал со своей трибуны.

Порядка не было никакого. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях, толпились у сцены. Кто-то махал папкой, кто-то кричал с места, у бокового входа двое почтенных господ в костюмах отпихивали друг друга плечами, пробиваясь ближе. Гул стоял такой, что микрофон Степана его не перекрывал.

И у каждого из них была своя папка.

Вот что поразило Степана больше всего. Толстые, пухлые, в кожаных обложках, с закладками и золотым тиснением. Люди приехали спасать свою жизнь и притащили с собой то единственное оружие, которое знали, — бумагу. Отчёты о проделанной работе. Обоснования необходимости. Справки о значимости. За ночь в Столице, надо думать, бумаги извели на целый лес.

— … грубейшая ошибка алгоритма! — надрывался кто-то из первых рядов. — Наше управление координирует…

— Тридцать два года! Я тридцать два года на государственной службе!

— Господин Премьер-министр, взгляните хотя бы на титульный лист!

— Да пропустите же, у меня приложения на четыреста страниц!

Степан отставил термос и посмотрел направо. Виктор Орлов сидел в кресле, положив ладони на трость, и разглядывал зал с холодным профессиональным интересом энтомолога.

— Виктор Сергеевич. Как думаешь, если я сейчас программу дочитаю, кто-нибудь услышит?

— Никто, — сказал Орлов, не поворачивая головы. — Они пришли выживать.

Слева хмыкнул Морозов:

— Василич, тут, пока их не выслушаешь, работать не дадут. Хоть неделю тут стой.

— Недели у нас нет. — Степан посмотрел на часы. — У нас работы непочатый край.

Он ещё раз оглядел гудящий, орущий, машущий папками зал.

И понял, что делать.

— Ладно, — сказал он. — Раз пришли — будем слушать. Только по-нашему.

Он нажал кнопку на трибуне и сказал в микрофон так, что услышали в задних рядах:

— Всем сесть. Заседание продолжается в другом формате!

Рассаживались долго, зато рассаживались.

Степан тем временем совещался вполголоса с соседями по столу.

— Формат такой, — говорил он, отвинчивая крышку термоса. — Каждому по три минуты. Выходит, объясняет, чем полезен, — своими словами, без бумажки. Мы решаем.

— Три — много, — сказал Орлов. — Я этих людей знаю: три минуты хватит на титульный лист и приветствие. Дай две.

— Три. Пусть будет по-честному, чтоб потом не говорили, что не дали сказать.

— Василич прав, — вставил Морозов. — Мы ж не палачи. Мы кадровая комиссия.

Орлов усмехнулся уголком рта:

— Кадровая комиссия. Ну-ну.

Степан налил себе крепкого чаю в крышку. Из дому притащил, потому что дворцовый пить было решительно невозможно. Сделал глоток и придвинул микрофон.

— Слушайте меня внимательно. Повторять не буду, времени нет.

Зал стих.

— Мы вас выслушаем всех. — Он обвёл амфитеатр взглядом. — Но папки ваши мы читать не станем.

По рядам прошёл возмущённый гул.

— Не станем, — повторил Степан. — Потому что я вчера ночью попробовал. Взял три штуки наугад, из тех, что мне в приёмную натаскали. Читал два часа. — Он поднял руку с оттопыренными пальцами. — И знаете что? Я, мужики, за двадцать лет в хозяйстве всякое читал: сметы, проекты, акты. А тут — двести страниц, и я не понял ни одной. Ни одной страницы, честное слово. Слова русские, а смысла нет!

Кто-то в зале нервно хохотнул.

— Поэтому вводим новый формат. Называется краш-тест. — Степан отставил крышку с чаем. — Выходите сюда по одному. Три минуты у вас есть. Рассказываете человеческим языком, чем ваше ведомство занимается и какая от него польза. Так, чтобы поняли все здесь и даже дворники поняли. Если объяснили — работаете дальше. Если за три минуты не смогли объяснить, зачем вы нужны, — значит, вы не нужны. Тут никакой хитрости нет.

— А позвольте! — вскинулся кто-то из середины. — Существуют сферы, которые в принципе невозможно изложить в упрощённой форме! Есть управленческая специфика, которая требует…

— Специфика есть, — согласился Степан. — Вот вы про специфику и расскажите. Своими словами. Три минуты — время немаленькое, за три минуты человек много чего успевает. — Он помолчал. — Я вам больше скажу. Дорожник у меня в городке за минуту объяснял, почему ему нужен новый асфальтоукладчик, и я всё понимал. А тут у людей на объяснение уходит двести страниц. Вот об этом и подумайте, пока в очереди стоите.

Он поднял голову к потолку.

— Ирис! Ты обещала помощника — где?

Воздух над сценой дрогнул, и над столом развернулась голограмма.

В воздухе возникла маленькая фейка, и Степан отметил, что крылатая учла его вчерашнюю просьбу, смотря на ее вид. Ведь это была миниатюрная фейка нарукавниках и очках, с деревянными счётами под мышкой и с таким выражением лица, какое бывает у бухгалтера, принимающего годовой отчёт от заведомого жулика.