Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 37
Командир пятился первым. Он даже что-то говорил в микрофон.
Мурзифель втянул воздух.
О-о-о.
Вот он, вкус. Тот самый, забытый, ни с чем не сравнимый вкус ужаса. Он вливался в него, как вливается в пересохшее горло ледяная вода, и был он сладок, густ и питателен. Ни одна колбаса на свете, ни один балык, и даже краковская не давали и сотой доли этого вкуса.
«Как же я по вам скучал», — с нежностью подумал Мурзифель.
Тени за его спиной поднялись.
Они вытянулись из пола четырьмя жгутами. Диверсант справа успел выстрелить: хлопок, вспышка, пуля ушла в чёрный бок и увязла, как в подушке. Мурзифель даже не повернул головы.
Жгут обвил стрелку ногу и рванул. Человек взлетел, описал дугу и врезался в холодильник спиной — так, что дверца вмялась, а сам холодильник крякнул и поехал по кафелю.
Второго тень поймала поперёк корпуса и приложила о плиту. Третий рванулся к чёрному ходу, дотянулся до ручки и был утянут обратно за обе лодыжки.
Командир остался последним.
Он не бежал и надо ему отдать должное за это. Он поднял ствол и разрядил в приближающуюся тьму весь магазин, до последнего патрона.
Мурзифель шёл медленно, вразвалку, и пил его страх до дна.
Затвор щёлкнул вхолостую.
Тогда Мурзифель поднял лапу и мягко придавил командира к стене, не давая дышать полной грудью. Наклонил огромную голову. Приблизил морду к чужому лицу так, что фиолетовый дым потёк по разбитому забралу.
И произнёс — прямо в череп, минуя уши:
«Ты растоптал мою салями, смертный!».
Командир смотрел на него снизу вверх остановившимися глазами.
«Полметра выдержанной. С перцем!».
Человек всхлипнул.
«Спи», — милостиво сказал Мурзифель и стукнул его затылком о стену — ровно с той силой, чтобы вырубить, а не убить.
Командир сполз на пол.
Мурзифель обвёл взглядом кухню: четыре бесчувственных тела, вмятый холодильник, съехавшая плита, кафель в трещинах, кастрюли по всему полу и растоптанная кетчупная пентаграмма посреди этого великолепия.
Хорошо поработали.
Двери кухни распахнулись, и внутрь ввалилась дворцовая гвардия.
«Ну наконец-то, — устало подумал Мурзифель, брезгливо стряхивая с когтей ошмётки кевлара. — Явились. Ровно к тому моменту, когда Великий Зверь всё уже сделал за них. Как всегда».
Гвардейцев было десятка полтора — при полной броне, со стволами наизготовку. Они влетели, готовые к бою, и увидели разгромленную кухню. Четверых элитных диверсантов, разбросанных по углам, как ветошь, вмятый холодильник и посреди всего этого — чёрную тварь размером с хорошего волкодава, стоящую над телами в клубах фиолетового дыма.
Строй встал и Мурзифель почувствовал, как пятнадцать двуногих одновременно перестали дышать.
О-о-о, до чего это было приятно.
Он неспешно повернулся к ним всем корпусом, давая рассмотреть себя как следует. Расправил плечи. Выпятил грудь пошире. Втянул пузо — изо всех сил, до звона в рёбрах, потому что пузо, к сожалению, при трансформации никуда не делось, оно просто стало солиднее и, как решил Мурзифель, теперь читалось не как жир, а как боевая масса. Тени вокруг лап он распустил пошире — чисто для композиции.
«Да, смертные! — думал он, купаясь в их ужасе. — Узрите! Смотрите и трепещите»! Вот она, истинная форма Того, Кто Гасил Звёзды. Вы проходили мимо толстого кота, спящего на подоконнике, и не знали, кто дремлет у вас под носом. Вы называли меня «кисой». Один из вас, — он выцепил взглядом молоденького гвардейца в третьем ряду, — однажды пытался почесать мне пузико. Пузико! Мне!'
Гвардеец в третьем ряду сглотнул слишком громко.
«Ныне же узрите. Узрите и передайте потомкам».
Молчание затягивалось. Гвардия стояла столбами, стволы подрагивали, никто не решался ни выстрелить, ни доложить, ни, тем более, шевельнуться.
И это… Мурзифелю надоело.
Величие величием, но тела надо паковать, а он, между прочим, не подряжался тут стоять всю ночь в позе памятника, когда во Дворце спит Хозяин, который ещё не в курсе.
Мурзифель разинул пасть и заревел.
Рёв вышел утробный, низкий. От него зазвенели уцелевшие кастрюли, лопнула лампочка под потолком и мелко задребезжали стёкла в шкафах. А следом он ударил им прямо по мозгам, всем пятнадцати разом:
«ЧЕГО ВЫЛУПИЛИСЬ, БЕЗДЕЛЬНИКИ⁈ Вязать этих козлов, живо, пока я их не доел! Они мне алтарь растоптали! Они мне САЛЯМИ РАСТОПТАЛИ! Полметра, с перцем!»
Гвардия сорвалась с места так, как не срывалась ни на одних учениях.
Дальше Мурзифель наблюдать не стал — неинтересно, и без него справятся. У него имелось дело поважнее.
Он уже развернулся к выходу, когда его посетила мысль.
Хозяину ведь надо предъявить. Скажешь «поймал мышей», а он посмотрит своим взглядом и спросит: где? И что тогда, вести его через полдворца на кухню? Нет. Великий Зверь приносит добычу к ногам, так заведено с начала времён.
Мурзифель вернулся, взял командира диверсантов за шиворот — тот обмяк в его пасти, как котёнок, и только после этого рванул по коридору.
Нести оказалось неудобно: голова человека болталась и била по косякам. Впрочем, к третьему повороту Мурзифель приноровился.
О, как же это было хорошо.
Он нёсся сквозь ночной Дворец, и лапы под ним работали с тяжёлой, пружинистой мощью, которой он не чувствовал так давно. Каждый прыжок отдавался в паркете. Ковровая дорожка сбивалась в гармошку и улетала назад. На повороте к восточному крылу он не вписался и снёс тумбочку с вазой; ваза разлетелась, тумбочка проехала до самой стены. Из боковой двери высунулась заспанная горничная, увидела летящее на неё чёрное дымящееся нечто размером с телёнка и с воплем захлопнулась обратно.
«Извини!» — великодушно бросил ей Мурзифель, не тормозя.
Он вопил на бегу дурным утробным басом, от которого просыпалось всё крыло, — и одновременно орал телепатически, во всю мощь, прямо в разум Хозяина:
«ХОЗЯИН!!! ХОЗЯИН, ПРОСЫПАЙСЯ! Я тут мышей поймал! Четверых, в броне, с газом — сам поймал, гвардия твоя дрыхла!»
Впереди показались двери покоев Хозяина.
«И ЕЩЁ! Хозяин, ты был прав! Твоя диета работает! Я СНОВА ВЕЛИКИЙ ЗВЕРЬ!»
Он затормозил у самых дверей — когти пропахали в паркете четыре борозды.
«Только ты это… Хозяин. С них штраф за колбасу-у-у! ЗА САЛЯМИ С ПЕРЦЕМ!»
Глава 17
День выдался длинный, и к полуночи я позволил себе редкость — намерение поспать.
Спать мне не требуется. Тело этого мира отдыхает за четверть часа медитации, а сознание не устаёт вовсе. Но за десять тысяч лет я усвоил простую вещь: ритуалы полезны сами по себе. Человек, который ложится в постель и гасит свет, отделяет один день от другого. Существо, которое этого не делает, через пару тысячелетий обнаруживает, что все дни слились в один бесконечный вторник.
Так что я закрыл последнюю сводку, отставил остывший чай и поднялся из-за стола, вполне довольный вечером.
Сад дышал за окном. Симпозиум гудел вторые сутки без остановки, и Ирис докладывала, что треть участников отказалась расходиться по гостиницам — ночуют в залах. Степан выбивал из Совета эффективность. Мышеловка работала, гниль поедала себя сама, ростки тянулись к свету.
Хороший день.
Я не дошёл до двери спальни ровно три шага, когда за стеной коридора раздался шум. Несколько человек шли к моему кабинету, не считая нужным приглушать разговор. Один голос я узнал сразу, потому что этот голос узнал бы даже глухой в соседнем крыле.
— … да не тащи ты его волоком, Себастьян, он же обмякнет! Пусть сам идёт, скотина, ноги-то целы!
Я постоял, глядя на дверь спальни. Потом вернулся к столу и сел.
Вот что любопытно в человеческом устройстве мира. Сколько ни выстраивай систему, сколько ни делегируй, ни распределяй полномочия — рано или поздно в час пополуночи к тебе всё равно приходят люди с мешком проблем и уверенностью, что без тебя мешок не развяжется. Воистину, разумным всегда нужно, чтобы кто-то наверху никогда не спал.